Книга Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу, страница 87 – Майкл Скофилд

— Просто… когда мы вернёмся, я хочу, чтобы ты был здесь.

Он опустился на одно колено, чтобы не смотреть на неё сверху.

— Я буду.

— Не обещай красиво. Просто будь.

Его лицо дрогнуло.

— Буду.

Мира кивнула и вернулась ко мне.

Люциан стоял у лестницы, мрачный, бледный и явно неспособный пройти больше десяти шагов без того, чтобы не рухнуть.

— Ты остаёшься, — сказала я.

— Нет.

— У тебя вид человека, которого даже лестница сочтёт лёгкой добычей.

— Я был в Сердце Академии.

Профессор Эш резко повернулась.

— Что?

Люциан поморщился.

— Ненавижу, когда говорю лишнее.

— Когда? — спросила я.

— После Амиры. Я пытался использовать сердце, чтобы вернуть её память из печати.

— И?

— Оно взяло моё.

Тишина.

Я вдруг поняла, почему академия говорила о сердце с такой осторожностью.

— Ты оставил часть себя там.

— Да.

— Поэтому ты нужен.

— К сожалению, да.

— Ты можешь погибнуть.

— Вы тоже. Но почему-то вас это редко останавливает.

Мира посмотрела на него:

— Ты боишься?

Люциан ответил не сразу.

— Да.

— Хорошо. Мама говорит, те, кто не боится, первые сходят с ума.

— Ваша мама иногда права.

— Часто, — сказала я.

Он почти улыбнулся.

Мы пошли вниз втроём.

Я держала Миру за левую руку.

Люциан шёл справа, не касаясь меня, но я чувствовала его рядом так же ясно, как собственное дыхание.

Лестница была длинной.

Слишком длинной.

По мере спуска стены вокруг менялись. Сначала это был камень. Потом стекло. Потом дерево. Потом что-то похожее на живую ткань, сквозь которую просвечивали воспоминания.

Я видела ректоров.

Первую — молодую женщину в простой мантии, которая строила академию не как тюрьму, а как убежище. Детей, сидящих на полу с книгами. Смех. Снег за окнами. Тёплый хлеб в трапезной.

Потом войну.

Короли начали присылать “опасных” детей. Потом “неудобных”. Потом тех, кого нужно было спрятать. Академия принимала, потому что иначе их убили бы.

Затем пришли Хранители.

С договорами.

С печатями.

С улыбками людей, которые называют похищение защитой.

Ректоры сопротивлялись.

Умирали.

Один за другим.

И академия, чтобы выжить, начала брать плату.

Сначала у ректоров.

Потом у стен.

Потом у самой себя.

— Она не была злой, — прошептала Мира.

— Нет, — сказал Люциан. — Злой её сделали люди, которые слишком долго пользовались её добротой.

Он сказал это так, будто говорил не только об академии.

Я посмотрела на него.

— Поэтому сердце взяло твою память?

— Я пришёл к нему с требованием.

— Что требовал?

Он молчал.

— Люциан.

— Вернуть Амиру хотя бы на один час.

Мира тихо ахнула.

— И оно?

— Дало мне её голос.

— А забрало?

— День, когда я понял, что люблю её.

Я остановилась.

— Ты не помнишь?

— Я знаю факт. Не чувство.

Боль в его голосе была почти незаметна.

Но теперь я слышала такие вещи лучше.

— Поэтому вина осталась, а любовь…

— Стала пустым местом, — сказал он. — Очень удобным для наказания.

Мира посмотрела на него с детской прямотой:

— Это нечестно.

Люциан моргнул.

Потом тихо ответил:

— Да.

Лестница закончилась.

Перед нами было сердце.

Не орган.

Не камень.

Не кристалл.

Огромный зал, в центре которого в воздухе висела тёмная сфера, пронизанная тысячами нитей. Они уходили во все стороны: к архивам, башням, общежитиям, портретам, зеркалам, студентам, мёртвым ректорам, запертым детям, трону под дворцом.