Книга Прошлые жизни Евы, страница 51 – Инесса Мизер

Где — то к середине второго дня Ева нашла в углу, за одной из дальних бочек, старый деревянный ящик. В нём лежали несколько сморщенных, но целых яблок. Она откусила кусочек — яблоко было кислое, терпкое, с той самой горчинкой, которая сразу бьёт по языку и заставляет щёки сводить. Разломила пополам, положила половинку на пол. Кошка подошла, понюхала, скривилась, но всё-таки съела — видимо, решила, что голод не тётка. И посмотрела на Еву так, будто говорила: «Это не мышь, конечно, но сойдёт. Спасибо». А потом, когда она уже почти задремала, убаюканная кошачьим мурчанием и ровным дыханием погреба, сверху донёсся звук, от которого сердце сначала подпрыгнуло, а потом замерло.

Сначала — какой-то глухой, тяжёлый звук, будто кто-то отодвигал что-то громоздкое. Потом — тихий, осторожный скрежет. И наконец — тот самый знакомый щелчок язычка замка, только теперь в обратную сторону. Дверь приоткрылась, впуская полоску света — не яркого, а мягкого, рассветного. И голос, знакомый, как будто из сна...

— EVA, ¿estás aquí?

— Сеньора Мартинес? Да, я здесь, здесь, слава Богу!

Сеньора Мартинес сделала шаг в погреб, луч света ударил Еве в глаза — и на миг всё вокруг поплыло, распалось на золотистые пылинки и резкие тени. Ева невольно вскинула руку, прикрывая лицо, а когда опустила, то увидела, как силуэт сеньоры вырисовывается на фоне светлеющего проёма — чёткий, будто вырезанный из плотной бумаги, и оттого ещё более нереальный. — Ева, ты здесь, ты жива? — Сеньера была явно обеспокоена. Ева стояла, будто прикованная к месту, и никак не могла поймать дыхание. Слова застряли где-то в горле, а в ушах всё ещё гулко отдавался тот самый луч света — словно он не просто ударил в глаза, а вернул в привычную реальности. Она судорожно сглотнула, пытаясь вернуть голосу хоть каплю твёрдости, и наконец, выдавила:- Я думала, что никто уже не придёт. Сеньора Мартинес сделала ещё один шаг вниз, и ступени тихо охнули под её весом. Теперь лицо её было видно отчётливее: Сеньора стояла ровно, плечи расправлены, взгляд был явно обеспокоен. Ева, медленно опустила руку и вдруг поймала себя на том, что боится поверить: перед ней не тень, не игра уставшего воображения. — Я боялась, что опоздала, и он тебя убил! — выпалила сеньора Мартинес, и только потом, будто спохватившись, заставила себя выдохнуть, выровнять голос. Но в этих словах всё равно осталась та самая острая, живая дрожь, от которой у Евы по спине пробежал холодок — совсем не от сырости погреба. Мартинес не стала ни бросаться вперёд, ни разводить рук для объятий. Просто осталась стоять там, где была, давая Еве время привыкнуть к её присутствию, к этому новому, ровному спокойствию, которое почему-то успокаивало сильнее любых слов. — Кто меня убил? Вы о чем? Дверь захлопнулась, это чистая случайность. — Она медленно покачала головой, и собственный голос прозвучал предательски лживо. — «Случайность», — тихо повторила сеньора, будто пробуя слово на вкус, и в нём сразу что-то надломилось, потеряло вес. — Сегодня утром Павел взял свой чемодан и уехал в аэропорт, твой чемодан он выбросил на помойку. Это тоже случайность? Ева почувствовала, как внутри что-то резко и больно дёрнулось — будто кто-то потянул за ту самую ниточку, которую она старательно прятала под слоями «всё нормально», «я справляюсь», «это просто так вышло». Она хотела удержать эту хрупкую версию мира, где никто ни за кем не охотится, где двери просто захлопываются от сквозняка, а чемоданы теряются сами собой. Но голос не послушался. Вместо твёрдого ответа из неё вырвался какой-то странный, сдавленный звук — не то смех, не то всхлип. — Он улетел без меня!? — тихо сказала Ева, и эти слова прозвучали не как жалоба, не как обида, а как сухая констатация факта — так человек перечисляет вещи, которые уже нельзя изменить: вчера шёл дождь, сегодня облачно, он улетел без меня. Сеньора не стала говорить «бедный ребёнок» или «как же так». Она просто кивнула, будто услышала не новость, а подтверждение того, что и так знала. — Да, — ответила она спокойно, без нажима. — Улетел. И, судя по тому, как он это обставил, хотел, чтобы все думали, что ты вообще исчезла сама по себе — так, что и винить некого.