Книга Темные тропы, страница 23 – Джули Шэн

Хара вздохнула и упала на спину, уставившись в потолок. Надежда была лишь на то, что они больше никогда не встретятся. Всё же в Сеуле девять миллионов жителей. Город огромный, шумный, полный людей.

«Кумихо найдёт себе жертву и посговорчивее», – подумала она.

Кого-то, кто не будет задавать столько вопросов и сопротивляться. Того, кто сдастся под натиском обворожительной улыбки. Ей же думать об этом больше не хотелось: завтра семинар по корейской классической литературе, и надо подготовить анализ романа «Хон Гиль Дон Чон»^[30].

— Доброе утро.

Хара зашла на кухню, зевая, и села за стол, сонно щурясь. Дохён глянул через плечо и хмыкнул: что-то не менялось, и это не могло не радовать.

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь бамбуковые жалюзи, рисовало на стене золотые полосы, а пылинки кружились в воздухе над старой сосновой столешницей.

— Не выспалась опять?

Хара мотнула головой и снова протяжно зевнула.

— Иди собирайся, завтрак почти готов.

Аромат жареного омлета наполнил кухню, когда Дохён ловко встряхнул сковороду.

— А что там сегодня? – Хара вытянула шею, пытаясь рассмотреть содержимое тарелок, и Дохён поставил на стол перед ней пиалу риса и омлет, который уже успел разделить на порции. – М-м-м, – протянула Хара, улыбнувшись, и не спеша поплелась в сторону спальни, – моё любимое.

— Как всегда.

— Когда-нибудь тебе надоест одно и то же, – донёсся голос сестры до Дохёна, и он покачал головой. Это вряд ли.

У них в семье была давняя традиция завтракать всем вместе. Мама вставала немного раньше и накрывала на стол до пробуждения домочадцев, но после её смерти многое изменилось. Отец стал замкнутым и выходил из комнаты, лишь когда Дохёну с Харой нужно было идти в школу. А на кухне с утра с тех пор можно было увидеть только Дохёна, который из года в год готовил для сестры.

Поставив на стол свою порцию риса в пиале и омлет, Дохён убавил температуру индукционной плиты под кастрюлькой с супом миёккук^[31] и расставил небольшие тарелочки с панчханами^[32]: тофу и маринованными овощами. Он вытер руки о полотенце, кинул его на стол рядом с раковиной и, вздохнув, пошёл к себе, чтобы тоже переодеться.

На ходу стянув футболку, Дохён схватил со спинки стула вчерашнюю рубашку и понюхал. Скривившись, он скомкал её и кинул в корзину для грязного белья. Дверца шкафа была открыта, и Дохён вытащил с полки первую попавшуюся футболку и, пока разворачивал её, мельком посмотрел на отражение в зеркале на соседней дверце.

Он замер, оглядел себя и повернулся боком: шрамов на его теле было предостаточно. Подняв правую руку, он провёл пальцами левой руки по изогнутому яркому рубцу под рёбрами.

— Чёртов дух… – выдохнул Дохён себе под нос, криво усмехнувшись. Почти зажившая рана уже не болела, но всё ещё доставляла лёгкий дискомфорт.

Глупая оплошность. Дохён знал, что отец бы не оставил это без внимания – не из заботы, нет. Он был бы раздражён, что его сын позволил себя ранить. Впрочем, теперь уже поздно об этом думать. Дохён провёл ладонью по лицу в попытке прогнать сонливость и натянул футболку, скрывая под ней синяки и шрамы. Привычные и практичные чёрные джинсы сменили удобные домашние брюки, и уже возле двери Дохён остановился и вернулся к шкафу, достав из него ещё толстовку: хоть осень и была тёплой, там, куда он сегодня собирался, могло оказаться холодно.