Книга Хирург моей души. Верните мне сына, барон!, страница 65 – Ника Мур

Семён поднес огонь к фитилю масляной лампы. Свет залил комнату, и я наконец-тосмог рассмотреть его в упор.

Пять лет.

В нашей прошлой жизни он был двадцатилетним студентом, вечно взлохмаченным, впомятой футболке, с горящими глазами идеалиста. Теперь передо мной стоялмужчина. Его плечи раздались, лицо осунулось, приобретя ту самую жесткуюкостлявую структуру, которая появляется у людей, привыкших к постоянномухолоду и недоеданию. Но самым страшным были его руки — огрубевшие, в мелкихшрамах от ожогов и кислоты.

Он смотрел на меня. Не на Клару, а именно на меня. В его взгляде не было тойрадости, которую я ожидал увидеть. В нем была подозрительность, отточенная,как бритва.

— Ты сказал, что ты мой отец, — Семён произнес это тихо, и его голос в этойкаменной коробке прозвучал как приговор. — Но у моего отца были другиеглаза. И другое лицо.

Он шагнул ко мне, и я увидел, что он сжимает в руке тот самый самодельныйприбор.

— Сёма, — Клара попыталась подойти к нему, но он выставил руку, останавливая её.

— Нет. Маму я узнал. Её голос, её ауру… я чувствовал её годами сквозь эти стены.Но ты… — он снова посмотрел на меня. — Ты барон фон Шталь. О тебе ходят легенды.«Мясник», который служит Королю. Откуда мне знать, что ты не подосланныйпсихолог Ордена, надевший маску из моих воспоминаний?

Мне стало больно. Физически больно, словно он ударил меня под дых. Я понималего. Пять лет среди фанатиков научат не доверять даже собственным глазам. Ябыл для него чужаком. Красивым, молодым мужчиной, который был старше его всегона десять лет.

— Вскрытие в три часа ночи, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. Мой голос сталсухим, профессиональным. — Городская больница номер семь. Ты пришел ко мне вординаторскую, потому что завалил экзамен по сопромату. Ты сидел наподоконнике и ныл, что инженерное дело — это не твоё. А я сказал тебетогда: «Либо ты выучишь, как распределяется нагрузка на балку, либо вся твояжизнь будет похожа на обрушившийся мост».

Семён замер. Его рука с прибором медленно опустилась.

— Мой отец всегда приводил примеры из строительства, хотя сам резал сердца, —прошептал он.

— А еще у тебя есть...была.. одна отметина, — я сделал шаг к нему. — О которой не зналникто, кроме нас с матерью. Потому что ты её стеснялся.

Там, у самого основания лопатки у тебя было небольшое родимое пятно в формедубового листа.

— Мы называли его «печатью упрямства», — тихо сказал я, проводя пальцем познакомому контуру. — Помнишь, как ты плакал в семь лет, когда мы были впоходе, и ты хотел, чтобы мы его удалили? А я сказал, что это твой личныйгерб.

Семён всхлипнул. Звук был коротким, надрывным. Прибор выпал из его рук, созвоном ударившись о камни. Он уткнулся лбом в моё плечо, и я почувствовал,как его тело сотрясает крупная дрожь. В эту секунду он перестал быть «пророкомТомасом». Он снова стал моим сыном.

— Папа… — выдохнул он. — Ты всё-таки пришел. Я думал… я думал, вы сгорели в тоймашине. Я видел пламя.

— Мы тоже видели пламя, сынок, — я обнял его, прижимая к себе. Его ряса пахласерой, пылью и безнадежностью. — Но мы здесь. Мы все здесь.

Клара подошла к нам, обнимая нас обоих. Мы стояли в центре этого странногоподземелья, три обломка иного мира, и на мгновение мне показалось, чтостены монастыря раздвинулись, пропуская нас обратно, в нашу московскуюквартиру. Но стон маркиза Филиппа, которого Ганс наконец-то усадил наящик, вернул нас в реальность.