Книга Изгнанная жена Генерала Севера, страница 27 – Анастасия Миллюр

Астарот.

Но… Что… Как… Откуда…

Мыслей в голове было так много, что они рассыпались пылью, не позволяя ухватить ни одну из них, они взмыли вверх песчаной бурей и, наконец, сложились в единственный вопрос: «Как он оказался здесь, в этих цепях?».

С удушающим оцепенением я наблюдала, как Молох медленно, ощущая власть в каждом движении, подходит к Астароту.

— Тебе недолго осталось, мой мальчик, — произнес он почти с отеческой заботой. — Ты боролся достойно. Но подавляющие цепи действуют неумолимо. Скоро вся твоя, — он мягко провел рукой в перчатке по воздуху в сантиметре от окровавленного виска Астарота, не касаясь, — сила перейдет мне.

Астарот не отвечал. Только его взгляд — взгляд горящий раскаленным золотом, а не вымерзшим пеплом — тусклый от боли, но все еще не гаснущий, встретился с взглядом Молоха.

И в этот миг меня взрывом накрыло оглушающее, сносящее с ног осознания.

Черные, как ночной шторм, волосы.

Золотые глаза Верхонового демона. Цвет расплавленного солнца, цвет абсолютной власти, унаследованный от отца, от целой династии Владык.

Сила, которую я чувствовала кожей даже сквозь давление цепей. Сила не завоеванная, а данная от рождения. По праву крови.

Высшие…

Это не Астарот.

Джаркейн.

Джаркейн Абердэне. Кронпринц империи.

И его дядя, Молох, стоял здесь не как убийца взбунтовавшегося подданого. Он стоял как цареубийца. Как братоубийца, пришедший добить племянника и высосать из него последние капли законного права на трон.

Всё сложилось. Ужасающая, безупречная картина. Его манера держать себя. Странные высокомерные слова. Знание столицы. Его молчание о прошлом. Его… все.

Воздух, которого у меня не было, вырвался из груди беззвучным стоном. Это было не изумление. Опустошение.

А упругую, трескающуюся от напряжения тишину вдруг прорвал хриплый, уничижительный смех.

— Ты можешь забрать все, Молох, — проскрипел Джаркейн, и золото его глаз вспыхнуло багровым. — Но смерть… Смерть я тебе не отдам.

Цепи, обвивавшие его тело, взвыли тонким, пронзительным визгом, вздыбились и взорвались изнутри. Не от внешней силы, а от той — что была в самом их центре — в его выкрученных запястьях и переломанном позвоночнике. Темный металл, способный гасить волю, на миг стал ярко-алым, раскаленным добела, а затем рассыпался в пыль, похожую на истолченный уголь.

Молох отступил на шаг. В его глазах, на миг, промелькнула расчетливая ярость. Руки инстинктивно вскинулись, щиты магии затрепетали в воздухе. Но атаки не последовало.

У Джаркейна не осталось сил даже на последний удар. Его отчаянный жест был не бунтом. Это был акт верховной воли — свободы воли, как именно принять свою смерть.

Его тело задрожало, как струна, готовая лопнуть. Но он устоял. Сквозь маску грязи, крови и нечеловеческой боли на его лице пробилась та самая, знакомая до боли язвительная усмешка, и… его тело пошло трещинами.

Яркие, ослепительные линии, будто кто-то провел раскаленным алмазом по хрусталю, прорезали его плоть изнутри. Они горели не кровью, а остатками его собственной, выжженной, но не покорившейся силы.

Раздался хлесткий, как удар бича, щелчок. Бархатный, глубокий, всасывающий весь воздух из темницы.

И его не стало.

Ни тела. Ни праха.

В течение бесконечно долгого мига, оторопевшая, онемевшая я смотрела как беззвучно оседает на пол алая пыль. Молох отпустил защитную формацию, досадливо хмыкнул, отряхнул руки и вышел вон.