Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 61 – Юлий Люцифер

Метка оставалась темной по нижнему лучу, но янтарная точка уже не рвалась наружу. Повязка на шее держалась. Кожа вокруг бывшего ошейника была воспаленной, сырой по краям, но без новой крови. Это значило, что ближайшую ночь мы могли пережить без нового приступа на моем столе.

Могли.

Я не любила это слово.

Остан вернулся перед сумерками.

Он вошел через задний двор, снял сапоги у порога, потому что Рута еще утром объявила грязь личным врагом, и поставил на стол холщовый мешок.

— У свечного склада, — сказал он.

Я развязала узел.

Внутри лежали промасленные тряпки, тонкие палочки сухой лучины и маленький глиняный пузырек с темной жидкостью.

Рута заглянула через мое плечо и сразу отступила.

— Масло?

— Хуже, — сказал Остан. — Горит на воде. Пахнет смолой и кислой солью. Кто-то спрятал за бочками, у задней стены твоей лавки.

Эррен, стоявший у окна, повернулся.

— Кто?

— Не видел. Следы мелкие. Двое, может, трое. Не взрослые мужчины. Скорее подростки. Им заплатили или пригрозили.

— Где они?

— Если не дураки, уже далеко. Если дураки, Рута завтра поймает их на рынке.

— За ухо, — сказала Рута. — А если повезет, за оба.

Я взяла пузырек щипцами, поднесла к носу и сразу отодвинула.

— Смоляное масло с кислой солью. Водой такое не тушат.

Эррен подошел ближе, но остановился на расстоянии, к которому уже привык.

— В Черном Кряже таким смазывают осадные связки.

Рута посмотрела на него с холодным интересом.

— У вас там хорошие семейные привычки.

Он не ответил.

Я закрыла мешок.

— Значит, письмо было не пустым.

— Они могли поджечь, — сказал Остан. — Но не подожгли.

— Потому что хотели, чтобы мы нашли, — сказала я. — Чтобы я поняла: могут. Чтобы соседи поняли: могут. Чтобы Эррен понял: каждый час здесь опасен.

Эррен посмотрел на меня.

— И ты все равно думаешь остаться?

Я медленно подняла глаза.

— Ты опять начинаешь?

Он сжал челюсть.

Усталость за день сделала нас всех хуже. Рута стала резче. Остан суше. Я говорила быстрее, чем успевала смягчить. Эррен все чаще смотрел на дверь так, будто ему стоило физических усилий не поднять Тивена на руки и не увезти куда-нибудь за семь замков.

Но он не повторил приказ.

Это было мало.

И все же это было не ничто.

— До полуночи остаемся здесь, — сказала я. — Сумерки — плохое время для переноса. Они ждут, что мы дернемся после письма и масла. Если будем уходить, то не сейчас.

— Ночью тоже ждут.

— Да. Поэтому решим позже. Если Тивен будет стабилен.

— А если нет?

— Тогда никто никуда не идет.

Эррен посмотрел на прилавок.

Тивен лежал там тихо. Не спал. Я знала по дыханию. Дети после плена умели спать только частью себя.

— Он слышит, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда говори так, чтобы ему не приходилось додумывать худшее.

Эррен кивнул.

Не мне. Скорее самому себе.

— Тивен, — сказал он, не приближаясь. — Мы не будем уходить сейчас. Найра решит по твоему жару. Если станет опасно, мы сначала скажем тебе.

Под прилавком одеяло чуть шевельнулось.

— И спросим, — добавила я.

Эррен на миг закрыл глаза.

— И спросим.

Только после этого Тивен снова улегся.

Когда темнота опустилась на нижнюю улицу, я не стала зажигать все лампы. Одну оставила у прилавка, вторую — у задней двери, третью — на низкой полке возле жаровни. Полный свет делал нас удобной мишенью. Полная темнота пугала Тивена.