Книга Проклятый принц и моя большая заноза, страница 28 – Леон Монтан

Звук рвущегося льда. Звук ломающегося мироздания.

Я медленно подняла голову и сквозь рассеивающийся дым посмотрела на ростовое зеркало.

Оно не разбилось на осколки. Магия эльфов была слишком сильной для этого. Но прямо по центру идеальной, вековой амальгамы пролегла трещина. Длинная, зубчатая, черная молния, спускающаяся от самого верха рамы до уровня моей талии.

Из этой трещины с тихим, угрожающим шипением сочилась серебристая дымка. Магия зазеркалья, запертая веками, нашла выход в реальный мир. Воздух вокруг разлома искажался, преломляя свет, словно мираж в пустыне.

Мы сделали это. Вернее, моя непроходимая глупость и хаотичная природа сделали это. Печать была повреждена. Физически повреждена.

Я с трудом поднялась на ноги, пошатываясь, и сделала неуверенный шаг к артефакту.

— Раэлар... — прошептала я, глядя на трещину. — Ты... ты это видишь?

Эльф стоял по ту сторону стекла. Он больше не метался. Он замер, как статуя, буквально вжавшись грудью в преграду. Разлом в амальгаме искажал его лицо, делил его пополам, делая его похожим на прекрасное, но сломанное божество.

Его руки были подняты и прижаты к стеклу по обе стороны от трещины. Его пальцы дрожали. Он дышал так глубоко и тяжело, что я видела, как вздымается ткань его камзола.

Но мой взгляд приковало не это.

Его глаза.

Хваленая эльфийская чопорность исчезла. Исчезла маска ледяного презрения, исчез строгий учитель. Вчерашний гипнотизер, играющий в доминирование, тоже испарился. То, что смотрело на меня сейчас из-за треснувшего стекла, было существом из первобытных легенд. Хищником, у которого сорвало все предохранители.

Его фиалковые глаза потемнели до состояния глубокой, непроглядной ночи. Зрачки расширились так, что затопили радужку, превратив глаза в два черных омута, в которых горел откровенный, сжигающий заживо животный голод.

Он смотрел не на трещину. Он смотрел на меня.

Я опустила взгляд на себя, и у меня перехватило дыхание.

Взрыв не прошел для меня бесследно. Моя просторная льняная рубашка, на которую я так надеялась, не выдержала ударной волны и алхимического огня. Ткань на груди была разорвана в клочья, обнажая грудь и живот. Края рубашки обгорели и едва держались на плечах. Моя кожа была перепачкана сажей, но сквозь эту грязь отчетливо проступала бледность тела. На левой ключице, прямо над краем разорванной ткани, алела свежая царапина от осколка, из которой медленно сбегала капелька крови.

Я стояла перед ним полуголая, растрепанная, грязная, пахнущая озоном, потом и собственной кровью. Идеальная, покорная жертва, пережившая катастрофу.

Для древнего, инстинктивного существа, запертого в одиночестве сотни лет, этот вид оказался фатальным.

— Ева... — его голос больше не был бархатным. Это был рык. Глухой, вибрирующий рык зверя, у которого отняли последнюю каплю выдержки.

Он подался вперед, упираясь лбом в холодное стекло прямо рядом с трещиной. Серебристая магия, сочащаяся из разлома, начала клубиться вокруг него, реагируя на его нестабильное, безумное состояние.

— Ты... ты жива, — выдохнул он. В его черных глазах мелькнула безумная смесь облегчения и чего-то настолько темного, что у меня по спине побежал обжигающий озноб.

— Кажется, да, — я нервно сглотнула, пытаясь запахнуть остатки рубашки на груди, но мои пальцы не слушались. Под его взглядом я чувствовала себя так, словно меня уже раздели, связали и бросили на этот мраморный пол.