Книга Семейные ценности, страница 31 – Арина Арская

Но потом я вспоминаю, кто он. Хитрый лжец и манипулятор, который ради близости с чужой женщиной готов врать о разводе с женой.

Я горько хмыкаю.

— Нет, дело именно в этом, Глеб. Она чувствует.

Он смотрит на меня исподлобья. Его губы кривятся в странной, невесёлой усмешке.

— Забавно, что и твой муж тоже ничего не чувствует.

Меня пробивает диким раздражением. Волна жара поднимается от груди к щекам. Я сглатываю горькую, вязкую слюну и цежу сквозь зубы:

— Извинился? А теперь можешь идти.

Делаю паузу. Воздух между нами наэлектризован, потрескивает от напряжения.

— И уезжайте. Так будет правильно.

Я приподнимаю подбородок, стараясь придать голосу уверенность, которой во мне сейчас нет.

— Мы должны успокоиться, остыть, и дальше… дальше всё будет в порядке.

Глеб не двигается. Он продолжает смотреть на меня пристально, не моргая.

— Он продолжает тебе изменять, Рита.

— Твой муж своими изменами хвастался, — четко и медленно проговаривает Глеб, не спуская с меня выжидающего взгляда хищника.

У меня внутри всё обрывается. Руки холодеют мгновенно, будто я опустила их в ледяную воду. Я перестаю чувствовать ноги.

Я должна успокоиться.

Задерживаю дыхание на пять секунд

По телу пробегает сильная дрожь — смесь напряжения и ярости.

И злюсь я сейчас не на Никиту, а на Глеба за то, что он опять посмел сказать об изменах моего мужа вслух. Я ведь просила его этой ночью быть благоразумным. Просила, чтобы он пожалел меня и остановился.

— Я не верю тебе, — наконец выдыхаю я сипло и прерывисто. — Не верю. Ты это говоришь специально. Не знаю зачем… но ты врёшь…

Глеб молчит. Только смотрит. Его лицо неподвижно, как маска, но в глазах я вижу и жалость ко мне, и насмешку за мое упрямство и глупость.

Ненавижу его. Люто и горько ненавижу.

— И даже если так… — я снова сглатываю, — то это вообще не твоё дело.

Я срываюсь в отчаянный шёпот. Горячие и резкие лова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать.

— И чтобы ты знал, Глеб… Даже если бы у меня стоял выбор между тобой и Никитой, я бы всё равно выбрала Никиту.

Я прищуриваюсь. В висках стучит. Во рту пересохло, а руки дрожат.

— Уясни ты для себя наконец, кем ты был той ночью. Ты был просто утешением. Утешением и развлечением, Глеб.

Я складываю ладони на коленях и сжимаю их в крепкие кулаки. Не моргаю. Смотрю прямо в его потемневшие глаза.

— И ты уж меня должен понять. Ведь в твоей жизни было множество таких утешений и развлечений. Разве нет?

Я замолкаю. Даю ему секунду, чтобы осознать сказанное мною. Над нами умиротворенно шелестит листва яблони, а у соседей лениво лает собака.

Подаюсь немного в сторону Глеба. Совсем чуть-чуть.

— И если бы не ты, то был бы кто-нибудь другой той ночью. Вот и всё.

Я говорю сейчас неправду, но я должна оттолкнуть от себя Глеба. Если он почувствует ко мне отвращение, то он, может быть, оставит меня в покое.

Я выдыхаю и откидываюсь назад, вжимаясь спиной в тёплое дерево скамьи. Сказала. Всё сказала. Пусть теперь думает.

Глеб медленно кивает. Его лицо остаётся непроницаемым. Он принимает мои слова так, будто ждал их. Будто они для него ничего не значат.

— Да, — говорит он ровно. — Нам лучше с Настей уехать. Я не спорю. Да и срочное дело нарисовалось. Оно не терпит.

Я с подозрением смотрю на Глеба.