Книга Чернобыль, любовь моя, страница 78 – Надежда Петренко

Андреев говорит о программе работ на ближайший период и то и дело хватается за правый бок: «Мешает». Вокруг него сидят пятеро молодых красавцев, удивляющих своей странной похожестью. Трое из них уже почти оправились от автокатастрофы, хотя у Григория рука все еще в гипсе, Сережа после сотрясения мозга бледный как тень и с синими кругами под глазами, Володя серый, осунувшийся, но черты их лиц правильны и красивы, а сами лица вдохновенны, и при разговоре о работе загораются глаза. «Какие-то они… вдохновенно-измученные», – думаю я. Все они – москвичи, инженеры, физики и химики, – вместо того чтобы отлеживаться по домам и лечиться, торчат в Зоне, даже на межвахтовый отдых не уезжают. Я вспоминаю, что рассказывал Володя: Сергею двадцать девять, Грише тридцать один, и оба здесь с «войны». Григорий в июне 1986-го отвечал за очистку крыши третьего блока от кусков графитовой кладки, реакторного топлива и прочего ужаса, Сергей – за дезактивацию внешних сооружений ЧАЭС. Оба приехали в Зону добровольно. «Удивительные, героические… да еще и коэффициенты не подрисовывают», – думаю я, невольно вглядываясь в их лица в поисках одержимости.

Через несколько дней Андреев снова пригласил меня. У него сидели Володя и бывший врач, а ныне писатель Юрий Николаевич Щербак, издавший документальную повесть о первых днях чернобыльской аварии. Повесть была правдивой, и Щербак сразу превратился в нежелательного, если не опасного писателя, оппозиционного режиму. Он записывал на магнитофон беседу с Андреевым – что-то вроде размышлений ликвидатора после аварии – в основном о моральных последствиях катастрофы.

— Недалеко от станции мне бросилась в глаза забетонированная дорожка, на которой когда-то раньше отпечатались следы детских сандалий. И я подумал: ведь здесь уже никогда не будет детских следов, – грустно говорил Андреев.

— Подождите, Юлий Борисович, вы-то здесь при чем? Конечно, детские следы – это сильный ностальгический образ, но теперь в Зоне работают живые люди, и кто знает, как они будут стареть… вы понимаете, что я хочу сказать? Вы тоже здесь работаете, в конце концов.

— Я работаю, потому что так сложилось. Потому что мне нравится, что мы делаем. Потому что… конечно, можно было бы все это бросить и не ликвидировать, но ведь это наша земля…

— Кто-то же должен здесь работать! – вступил в разговор Володя. – В любом случае надо разгребать то, что наворотили наши друзья атомщики. Это трудно, но необходимо! А поскольку из объективных экономических законов развития общества следует, что научно-техническая революция неизбежна, нам остается только подстроиться под ее ритм. Мы ведь в институтах, да что там, еще в школе учили, что материя определяет сознание, а в данном случае наше сознание определяет эволюция атомной энергетики…

— А вы все еще верите тому, чему нас учили в школе? – снисходительно улыбнулся Щербак.

Мне стало стыдно за мужа. Ну почему у него такой плоский, без нюансов, технократический ум? Главное, Андреев и Щербак довольно быстро просто перестали его слушать! Я бросилась исправлять положение, заминать неловкость от Володиных комментариев, его упрощенной интерпретации философско-этической проблемы.

— Можно я расскажу вам… Юрий Николаевич, вам, как врачу! Что касается эволюции… ее несомненно претерпело мое восприятие Зоны. Я еще никому этого не рассказывала… Дело в том, что я очень боялась. Особенно в первую вахту. Все здесь воспринималось как сон, полет души над телом, иллюзия реальности… Мне и сны снились фантасмагорические, причем это реальная чернобыльская жизнь трансформировалась в кошмар! Психика была в постоянном напряжении, к вечеру возникали неадекватные реакции, они приводили к истерикам, почти каждый день… вроде бы на почве выяснения семейных отношений… Потом, за неделю отдыха, все это более-менее уложилось в сознании, мысль о моем присутствии в Чернобыле стала казаться менее пугающей и невероятной… И наконец, приезд мамы. Вот что успокоило меня больше всего! – рассказывала я и сама удивлялась, как это вдруг мне открылось. – Моя мама, такой мирный домашний человечек, ее вид так привычен для меня в обстановке московской квартиры, дачи – и вдруг здесь, в этой пропасти, бездне, в этом гиблом месте – Чернобыле! И так спокойно, обыденно – помыла посуду, прошлась со мной по плюющим рентгенами дорожкам… И вот, кажется, уже нет прежнего ужаса, истерики, нет этого сонного кошмара вокруг… Сама того, наверное, не подозревая, моя мама оказала мне неоценимую услугу: помогла примириться с чудовищностью моего положения, что почти избавило от психоза.