Да, это прямо из области фантастики! Но что еще могли сказать эти женщины иностранцу? Правду? За это они не только немедленно вылетели бы с работы, но и под статью могли попасть… Впрочем, мне стало понятно, почему «известный драматург Джеймс Миллер» так никогда и не написал сценарий по итогам своего визита…
Миллер, увидев меня на крыльце Правкомиссии, несмотря на свои 70 лет, взлетел по ступенькам и сунул мне визитку, немедленно конфискованную Троицким «для архива отдела», а также подарил фотографию с автографом, так что отчет я правила с особенно теплым чувством.
* * *
Однако интереснее всего было сравнивать отчеты о встречах с иностранцами и с советскими делегациями. Вот, например, беседа Гнатенко с советскими кинематографистами Володарским, Черных и еще двумя.
Вопрос: В Киеве ходили слухи, что было две точки зрения на будущее АЭС: один генерал сказал, давайте все взорвем, а другие собирались все закрыть Саркофагом, так?
Гнатенко: Естественно, взрывать реактор никто не собирался. Но столкновения были на разных уровнях. К таким масштабам аварии не был готов никто. Были моменты, когда мы не знали, что делать. Хватались за головы. Когда стало ясно, что произошло, понадобилась четкая выработка решений. А их не было. Более подготовленными оказались пожарные и милиция, они работали организованно… Концепция Саркофага была сформирована в середине мая. Первый эскизный проект выполнил Гидропроектный институт, а строить Саркофаг было поручено Минатомэнерго.
Вопрос: Вы были первым, кто официально в чем-то разобрался?
Гнатенко: Да, мы первыми дали заключение. Когда сюда приехал Щербина, я уже ему докладывал обстановку… То, что реактор разрушен и что это – максимальная гипотетическая авария, было ясно. Непонятно было только, почему все не так плохо, как должно быть. А не так плохо было, потому что персонал станции спасал реактор, и действия персонала были правильными: согласно инструкции, люди заливали реактор водой. Но потом возникла проблема: вода затопила нижние этажи 4-го блока и пошла на 1-й, 2-й, 3-й блоки. Это могло привести к тому, что нарушилось бы охлаждение реакторов первых трех блоков. Поэтому дали команду прекратить заливать 4-й блок. А после этого снова начался выброс радиоактивности в атмосферу. 27 апреля в 5 часов утра я поднялся на вертолете и осмотрел сверху поврежденный блок. Вся активная зона горела. Крышка реактора была раскалена. Необходимо было срочно чем-то забросать реактор. И тогда я вернулся и предложил засыпать его песком. Мы понимали, что песок уменьшит выброс радиации. Но сначала мы сбросили мешки с борной кислотой, а потом уже начали забрасывать песок. Он сыграл роль поглотителя, снизил температуру в реакторе и выбросы радиации. Потребовалось 500 тысяч мешков песка, их сбрасывали вертолетчики вручную. Потом предложили забрасывать свинец. Свинец тяжелее двуокиси урана, он должен был, по нашим понятиям, уйти вниз и таким образом не дать прожечь сталь и металлоконструкции, защитить их от разрушения. Пришли машины со свинцом, он был в листах, болванках, даже дробь была. Вертолетчики стали подкладывать свинцовые листы под себя… Это был первый период – с 26 апреля по 3 мая 86-го. Мы организовали локализацию аварии…
Только тогда, читая все эти материалы, я начала осознавать, что же все-таки здесь произошло. Слова «гигантская ядерная катастрофа» стали потихоньку наполняться смыслом, превращаться из абстракции в нечто осязаемое, близкое. И я поняла – постепенно, не сразу, – как велик, как величествен подвиг тех первых, заслонивших собой человечество от радиации. Тех пожарных, солдат, пилотов вертолетов, шахтеров, пробивших штольню под четвертым блоком для спасения грунтовых вод, бетонщиков, пробиравшихся по ней вслед за шахтерами, строителей, возводивших Саркофаг, рабочих цементных заводов, которые для этого спешно построили рядом со станцией… И еще многих… Подвиг, который они совершили, спасая мир и сжигая тела свои, – помнит ли мир спасенный?..
