Книга Ловушка для сверчков, страница 133 – Владимир Медведев

Ленский молча кивнул.

— Романтик, – с отвращением выговорил Карл.

Я объяснил:

— Играет в юного Вертера. Раз любимая исчезла, то и жизнь не мила.

Юрганов

Кого я никак не ожидал в качестве визитера, так это Германа Велоровича Хратова. Явился он, в отличие от моих подопечных, открыто, среди бела дня и с гостинцем: бутылкой хорошего вина и двумя бокалами.

Уселся в кресло, начал разговор как ни в чем не бывало, словно мы старые добрые знакомые, может быть даже приятели, тем более что у нас с ним одна профессия. Он – кто бы вы подумали? – отнюдь не генеральский секретарь, а режиссер шоу, которое затеял Буряга.

Я был ему рад. Посидите в одиночке неделю-другую, обрадуетесь кошке, не то что собрату по ремеслу. Ему, впрочем, как он признался, тоже не с кем поговорить. Разговор он начал с укора, переходящего в самооправдание:

— Зря вы меня не послушали, Кирилл Максимович. Принесли напрасную жертву своему самолюбию… И что же, жертва ваша отвергнута, ваши, так сказать, подопечные остались без защиты и присмотра. А вы затворник, не имеющий возможности двинуться дальше туалетной комнаты. То есть выходит, что оказались в заключении по своей доброй воле.

Я взорвался. Это он, злодей, из-за которого мы запутались как мухи в ядовитой паутине, говорит мне такое. Я-то помню, что именно по его вине мы оказались в столь бедственном положении. Кто заставлял его с такой параноидальной скрупулезностью выполнять распоряжение клиента? Отпустил бы он нас, а когда генерал все-таки нагрянул бы в свое поместье, мы бы через несколько часов были на месте. Взорвался, но быстро остыл. Уж лучше дружеская беседа со злодеем, чем тоскливое одиночество в сурдокамере.

— Ну а вы-то что? – сказал я. – Тоже по своей воле здесь обретаетесь?

— Я – дело другое. Я – жертва обстоятельств, от меня не зависящих. Меня удерживал контракт. Я был обязан оставаться в Арсенале, пока не выполню предварительные работы и их не примет заказчик. Я, как и вы, сидел и ждал заказчика. А теперь, когда выяснилось, что заказчик отдал Богу душу, меня удерживает новая хозяйка Арсенала, которая не выпускает из поместья никого, ни единую живую душу. Выпустили, правда, девчонку, согрешившую с вашим актером. Ума не приложу, почему для нее было сделано такое исключение. Так что мы с вами с самого начала находились в равном положении. Только я вынужден был совмещать два статуса – заключенного и надсмотрщика, так сказать, по субподряду.

Я расхохотался:

— Вы не представляете, а я вас за черного человека принимал. За вестника беды, в Мефистофели зачислил.

— Ах, кабы так, – вздохнул Хратов, – Мефистофелем надо родиться. А я, увы, родился на границе дня и ночи. Ровнехонько на линии, разделяющей Ноктюрн и Диур. Нет, конечно, никакой линии, однако есть момент, когда две эти стихии уравновешивают друг друга. И иногда, признаюсь вам, тянет меня на темную сторону, но дневная удерживает с равной силой. Рвут, можно сказать, напополам. Помните, в летописях описана древняя казнь, когда нагибали два молодых деревца, стоящих неподалеку друг от друга, и к верхушке одного привязывали одну ногу казнимого, а к верхушке второго – другую, а потом отпускали. Деревца распрямлялись и разрывали беднягу на части. Еле держусь, чтобы и меня не разорвало.