Большие море и небо,
Но больше их мое сердце,
И краше, чем жемчуг и звезды,
Сверкает моя любовь…[134]
Тогда она ушла с террасы, снова пересекла холл и расположенную слева библиотеку, которая в первом этаже была обращена окнами в парк, а двумя этажами выше – к морю, и нашла князя за письменным столом в его кабинете рядом с библиотекой, просторном уютном покое с удобными креслами и мебелью. Здесь облицованные панелями стены также украшали изображения охоты и лошадей, коллекция редких рогов косули, несколько семейных портретов, а в центре комнаты, напротив так называемого дипломатического стола[135], висел написанный Сашей прекрасный пастельный портрет Ирис в свадебном наряде.
Марсель Хохвальд сидел, склонившись над отчетом лесничего, когда Ирис подошла к нему и обвила его шею руками.
— Ах, доброе утро и добро пожаловать, солнышко, – сказал он, взглянув на нее со счастливой улыбкой. – Давай, позавтракай у меня, пока я прочту этот отчет. Разберем почту, а потом мне нужно будет наведаться к главному лесничему, и ты можешь составить мне компанию.
— О, Марсель, как чудесно! – возликовала Ирис, словно ей посулили какое-то редкое развлечение, и так как вслед за ней вошел слуга, чтобы справиться, где ее сиятельство будет завтракать, то вскоре полностью сервированный и легко транспортируемый чайный столик уже стоял рядом с письменным столом, и Ирис приготовила чай у кипящего шипящего самовара. Во время завтрака Хохвальд открыл почтовую сумку и упорядочил находящиеся там письма, направленные на адрес замка.
— Два для казначейства, одно для капеллана, одно домоправительнице – ну, сегодня не густо. Но нет, еще одно адресовано мне – настоящий манускрипт от Ольги, и от него разит юфтью[136]. Кукушка забери эти современные духи! О, Ирис, ты же уже закончила со своим чаем – прочти мне эту эпистолу, вдруг твой нос менее чувствителен.
Ирис с улыбкой взяла у него письмо с огромной цветной монограммой русскими буквами и открыла конверт.
— Готова поспорить, что Борис теперь тоже за десять шагов благоухает юфтью, – промолвила она, разворачивая письмо. А затем она прочитала следующее:
Mon cher Marcell![137]
Вот снова вышло из-под пера французское обращение, то самое, которое в прошлом году во Флоренции ты так часто «официально обрывал». Но что ты хочешь от космополитки, для которой, собственно, вполне естественно это вавилонское смешение языков? Немка по рождению, русская по браку, живущая по большей части в Италии, Франции и Англии – я же живое воплощение «интернациональной национальности».
Но перехожу к делу: ты и твоя жена, теперь вы достаточно провели времени tête-à-têtes[138], и я считаю, что наследный принц Вашего сиятельства довольно подрос, чтобы выдержать посещение дам. Так что мы прибудем, Зигрид, Саша и я, постоять, как три добрые феи, у колыбельки Зигфрида, если таковая, конечно, у него имеется. Современных детей больше ведь не укачивают, что очень полезно для их ума, но, полагаю, не особенно милосердно по отношению к добрым нянюшкам. Как только ты телеграфируешь одной строкой: «Bienvenu», или «Welcome», или «Benvenuto»[139], тогда мы пакуем вещи и появляемся, подобно трем грациям, в Хохвальде. Я так жажду снова увидеть милый старый замок – впервые после двадцати двух лет, ибо краткое пребывание в нем в прошлом году, чтобы подготовить прием для Ирис, полноценным визитом считать не могу. К тому же море в те дни бушевало, и ночью, если мне удавалось заснуть, сны были поистине ужасны…
Так что мы приедем и рады этому, по меньшей мере я могу сказать так про себя и Сашу, которая безумно любит и тебя, и Ирис и бредит о море. Рада ли Зигрид, представления не имею, – она так ужасно сдержанна и холодна в своих проявлениях, – но точно не против поездки. Не знаю, покажется ли тебе, что Зигрид изменилась к лучшему. Она почти избавилась от жесткости своего характера и из юной девушки становится светской дамой, у ее ног немало мужчин, но, кажется, она совсем этого не замечает. Эта блондинка с холодными незабудками глаз часто кажется мне тихим омутом, в котором, по пословице, водятся черти. Зимой на больших приемах она почти не бывала, но после Нового года я вновь стала устраивать мои «вечера», на которых она появлялась и выглядела очень красивой и неприступной в своих черных тюлевых и кружевных платьях, этакая королева ночи из «Волшебной флейты». Ты найдешь ее, вероятно, несколько высокомерной, если мне позволено так выразиться, с другой же стороны, она много и решительно говорит – короче, она изменилась. Я слышала, она за пять четвертей года лишь дважды ответила на письма Ирис и твои. «Что мне писать? – заявила она мне в своей прохладной манере. – В том, что интересует Ирис, я мало что смыслю, а нацарапать что-нибудь слезливое – Dieu m’en préserve![140]» Должна признаться, после такого ответа мне хотелось хорошенечко ее встряхнуть, à la mode d’Allemagne, you know![141] Саша ладит с ней лучше всех… Нет, не то чтобы мы с ней не ладили, боже сохрани, но рядом с ней я всегда чувствую, будто – да, только сравнение и приходит мне в голову – будто рядом со мной айсберг, прекрасный, холодный, неприступный. Короче, Noli me tangere[142]. Такие натуры действуют мне на нервы!
