Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
Граф Эрленштайн очевидно наслаждался счастьем ребенка, которого принял как родного и давно уже считал собственной плотью и кровью. Если он и стал более молчаливым, чем прежде, то не из-за эгоистических переживаний от предстоящей разлуки с «солнышком» – его самочувствие значительно ухудшилось, в чем он и признался Зигрид, которая часто заставала его в поздние часы за бумагами и просила поберечь себя. — Кто знает, много ли у меня еще времени? Нужно кое-что привести в порядок! – говаривал он. В конце концов время пролетело, и флорентийская весна достигла пика своего очарования. Это было накануне первого мая, в сумерках. Ирис и Зигрид сидели в комнате последней, обе задумчивые и говорили мало. Юная невеста пребывала в праздничном, приподнятом настроении, весьма объяснимом накануне торжества, а Зигрид, усталая, печальная и с тяжелым сердцем, в котором происходила честная, но тщетная борьба с демонами ревности, зависти и ненависти – их дикие голоса становились все громче по мере приближения момента, когда Марсель Хохвальд и Ирис навсегда соединят свои жизни, – казалась спокойной. Убальдо бесшумно поставил на боковой стол лампу, опустил жалюзи. Ирис сидела в низком кресле, скрестив тонкие руки за головой и с широко открытыми глазами грезила наяву о миртах, фимиаме и свадебных песнях, о море, которое омывает ее новый дом, и, конечно, – о князе, сделавшем ее такой непомерно счастливой… Зигрид расположилась в углу дивана и смотрела прямо перед собой – свет бил ей прямо в глаза, она встала и набросила на колокольчик лампы тонкое красное покрывало; комнату тотчас окутал приглушенный розоватый свет, и белое платье Ирис окрасилось в цвета вечерней зари. Эта картина оказалась такой прекрасной, что Зигрид тотчас пришло на ум, как это его очарует, когда он вскоре придет сюда и… Одним движением она сорвала с лампы красную вуаль, убрала ее в выдвижной ящик и рылась в нем, пока не отыскала зеленую, которой и прикрыла лампу. Теперь свет, так приятный ее глазам, походил на лунный – таким он был слабым, приглушенным и волшебным. Глаза Зигрид снова нашли Ирис, и платье, и лицо которой теперь обрели зеленоватый оттенок, и если бы не ее открытые глаза, то она могла бы показаться мертвой, так много этот зеленый свет отнял красок у ее нежного и в то же время жизнерадостного облика. Мертва! Если бы она действительно сегодня, накануне свадьбы, умерла!.. Сердце Зигрид при этой мысли сбилось с хода, и, стоя рядом с лампой, она не могла оторвать взгляд от обращенного к ней нежного профиля Ирис, который на темной синеве кресла казался выточенным из алебастра. Мертва!.. Что сказал бы Марсель Хохвальд, что сделал, если бы, придя сегодня, обнаружил свою невесту мертвой? О, его боль разорвала бы в клочья душу и ей, Зигрид, но ее сочувствие поддержало бы его, утешило и, возможно, его сердце склонилось бы в конце концов к прекрасной утешительнице… Сперва, конечно, лишь для того, чтобы говорить о покойной, а потом – кто знает! – потом он мог бы и полюбить… Ирис вздохнула тяжело-тяжело, опустила руки и откинула голову назад, на спинку кресла: веки почти полностью прикрыли фиалково-синие глаза, в которые он всегда так восхищенно вглядывался, будто никак не мог налюбоваться… Из светло-голубых глаз Зигрид, которые требовали сравнения скорее с бирюзой, чем с нежными незабудками, почти полыхнуло красным в сторону спокойного бледного лица, и эта вспышка, казалось, застыла и зафиксировалась. |