Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
За этими разговорами они поднялись в комнату Зигрид, и там Ирис остановилась перед сестрой с увлажнившимися от переживаний глазами, со сложенными руками и смиренными словами на устах… И снова сердце Зигрид растаяло, и еще раз она поцеловала Ирис в щеку. — Он не мог сделать лучшего выбора, чем ты, – сказала она растроганно. Но стоило Ирис выйти, как добрый дух в Зигрид ослабел. — Иуда! Иуда! – простонала она, заламывая руки. – Троекратным поцелуем трижды предала я свою сестру! Нет, он не мог выбрать никого лучше, чем она, и все же, все же, его я ненавидеть не могу, не его, только не его… * * * Беспокойные и полные хлопот недели последовали за обручением князя Марселя Хохвальда с графиней Ирис Эрленштайн, суматошные и беспокойные – только такими они и могли быть при столь кратком сроке помолвки, ведь требовалось подумать о тысяче вещей. Этим занималась (правда, с помощью Зигрид) одна только мадам Кризопрас: она советовала, проверяла и выбирала, словно настоящая мать невесты, – и да, она даже съездила в замок Хохвальд, чтобы там подготовить все к приему новобрачной, так как дальше родового гнезда свадебное путешествие не планировалось. Результатом инспекции замка – серебром, бельевыми, кладовыми с фарфором и стеклом – мадам Кризопрас осталась удовлетворена и, вернувшись во Флоренцию, продолжила свою кипучую деятельность. Для само́й влюбленной пары флорентийские весенние недели пролетели, как один прекрасный сон. Пребывание на прекрасной чужбине давало им гораздо больше свободы, чем это было бы в Германии, и когда они в обществе графа или Саши удивлялись сокровищам искусства Города цветов[123] или на целый день уезжали в окрестности Флоренции – это были часы наивысшего духовного наслаждения, часы чистого, безмятежного единения, в течение которых и ум, и сердце обоих находили обильную пищу, а их души встречались и перетекали друг в друга на бесчисленных мостах общих интересов. Зигрид в этих поездках принимала участие редко. Для нее слишком заметно и ощутимо было родство душ, связавшее Ирис с ее женихом, при этом ей казалось, что ее саму отделяет от них высокая стена. Не будучи духовно обделенной, во многом даже и интеллектуально богатая, она все же не обладала тем теплым воодушевлением, которое отличало интересы Ирис в духовной сфере. И хотя Зигрид старательно работала над своим умственным развитием, Ирис всегда опережала ее – она двигалась вперед с сердечным жаром. Усердие Марфы – пыл Марии[124]. В этом состояла разница между ними, непреодолимая пропасть. О сцене в церкви Бадиа Зигрид со Спини не обмолвились ни словом. Он, как и прежде, бывал у Эрленштайнов, его принимали вежливо, но отнюдь не поощряя его поклонение перед Зигрид. Также он часто встречался с графом и его дочерями на вилле Кризопрасов, однако там он больше времени посвящал сияющей бедной Саше, которая, кстати, в качестве свадебного подарка для дяди тайно писала портрет Ирис, – Ирис, в подвенечном уборе и фате, благоуханной и нежной, как сама поэзия. — Настоящее искусство – когда пишешь с любовью, – сказала она, сияя, когда Спини, которого она посвятила в свой «сюрприз», похвалил ее работу и сделал это очень убедительно. Поскольку Ирис, естественно, приходилось позировать каждое утро по меньшей мере час, то князь Хохвальд не был в полном неведении относительно природы ожидавшего его подарка, тайной для него оставалось лишь, как это будет исполнено… |