Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
И он понял ее и от потрясения отвернулся. Однако и к ней пришло осознание. — Значит, так? – спросила она едва слышно. И потом заговорила громко и равнодушно: – Да, я об этом читала и в театре никогда не могла сдержать слез, когда у Шиллера Мария Стюарт шла на казнь, а Лестер наверху все слышал[3]. И кто заплачет обо мне? Лестера вовсе нет, однако он гонит меня на смерть. Сначала бархат, и шелк, и соболь, и драгоценности, а теперь… Плаха, топор и убогий гроб грешницы! Но я еще так молода! Поло́жите меня в усыпальницу или мое место за церковной оградой? — Мария, Мария! – попросил он тихо. – Не надо об этом говорить. Возьми себя в руки! Время уходит! — Да, солнце начинает садиться, – ответила она и подошла к столу, чтобы снова взять белые розы. – Еще один короткий час, и наступит ночь… Вечная ночь. Есть ли что-то по ту сторону? — Обещанное самим Спасителем, Мария! — Но никто ничего не знает об этом. В этой новой жизни нет вины, нет беды и нет конца? Сможем ли мы там увидеть тех, кто раньше нас прошел сквозь темные врата? И встречу ли я там его, будет ли он и там обвинять меня? — Богу обвинители не нужны – Он твое деяние видел. — Мое деяние! – повторила она. – Кто скажет мне, искупит ли это деяние моя смерть? — Если ты раскаешься – конечно! — Каяться! Что такое раскаяние? О, знаю я, знаю – это сожаление о былом грехе. Тогда я ни в чем не раскаиваюсь. Муки совести? Все эти чувства еще не пришли, ведь я ждала, ждала, что выйду из этих стен, ждала свободы – и все напрасно, напрасно. Не поможешь ли ты мне сбежать? – добавила она шепотом, украдкой, задержав дыхание и поблескивая глазами. — Сбежать? – Он сочувственно улыбнулся. – Из этих стен? Сестра, это невозможно! — Невозможно для тебя, да, это так, – продолжила она возбужденно, – но он, он мог бы сделать это для меня, он должен был бы освободить меня, ведь я сделала все для него, ради него! И ни единого слова от него за все это долгое время, ни единой строчки, ни одного письма… — Мария, Мария, так правда то, что допускал обвинитель, что темное деяние ты осуществила ради кого-то другого? — Я ничего не выдала – ни на мгновение, ни единым вздохом, – немедленно возразила она. — Нет, его имя ты сумела скрыть… — Конечно, теперь я могла бы отомстить и постфактум вывалять его имя в грязи, – сказала она горячечно, но огонь тут же погас в ее глазах. – Но не помогло бы, ибо доказательств нет. Он безвинен – ибо что с того, что он нечаянно меня искусил? Нет… Это имя я унесу с собой в могилу, в бедную могилу грешницы… Шорох, раздавшийся у двери, вынудил мужчину прощаться. — Прощай, Мария! – сказал он. – Пусть Господь будет для тебя милосердным судьей. — Останься! – вскричала она. – Не оставляй меня одну – солнце садится, становится темно, и там, там, в темном углу, в кровати, там он лежит, с мертвенно-бледным лицом. Останься – я боюсь его. Видишь маленькое кровавое пятно там, на его виске? – прошептала она со страхом. – Мне приходится смотреть на него ночь за ночью. Это раскаяние? Останься – ради бога, останься! Однако дверь уже отворилась – еще один, последний взгляд, и потрясенный до глубины души, скрыв лицо, граф фон Эрленштайн покинул свою несчастную сестру, еще совсем недавно – многоуважаемую и почитаемую баронессу фон Равенсберг, которая в своей узкой камере впервые склонилась под гнетом ужасных обвинений – юная и прекрасная, цветущая, как майская роза, несмотря на месяцы заключения в темнице. |