Книга Белые розы Равенсберга, страница 9 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Но, как и все в этом мире, изумление не может длиться вечно. Люди потихоньку успокоились по поводу «безумия князя Хохвальда», ведь вокруг столько любопытного – того, что требует немедленного обсуждения. Со временем отшельническая жизнь молодого вельможи перестала удивлять, и он лишь несколько раз в году приглашал близких знакомых на охоту в свои великолепные леса, а в резиденции его видели только по необходимости, когда визиты влиятельных иностранных персон требовали его присутствия при дворе и исполнения наследственных обязанностей обер-егермейстера. С началом войны^[8], разразившейся вскоре после его отставки, князь вернулся в свой полк и выказывал в боях необычайную храбрость, граничащую с презрением к смерти; другие отважные офицеры находили ее безрассудной и бесцельной, тогда как у обычного человека такое поведение вызывало душевный трепет и стремление подражать. В одном из сражений князь получил удар саблей и на долгие недели попал в лазарет, но даже раненый, в тяжелейшем бреду, ничем не выдал своего секрета, ничто не объяснило также перемену в его характере. После окончания кампании он вернулся в свой замок у моря с Железным крестом первого класса на груди и стал еще тише и серьезнее, чем прежде, однако даже в этом уединении изначально светлая и солнечная натура не позволила ему превратиться в жесткого, черствого и капризного человека.

Вот уже двадцать лет князь Хохвальд вел тихую жизнь, разнообразие в которую вносили дальние одинокие путешествия – он месяцами странствовал вдали от северных берегов. Ему почти сравнялось сорок пять – лучшие годы, но он по-прежнему оставался один.

Дело было ранней весной. Далеко на севере, у моря, ледяные вихри еще запутывались в голых кронах деревьев и зловеще завывали вокруг одинокого замка. На время этих сражений зимы с весной князь Марсель Хохвальд почти всегда уезжал на юг – в Испанию, Тунис, Каир или Италию, смотря по тому только, что ему приходило в голову, и чаще всего проводил там февраль, март и апрель в сопровождении одного лишь камердинера, который был на четыре года моложе господина и начал службу у него двадцать четыре года назад – еще в прекрасные, веселые лейтенантские времена, а потом вместе с ним уволился из армии и всегда оставался рядом. Такая неразлучность обоих совершенно не тяготила, ибо князь был хотя и требовательным, но добросердечным и справедливым хозяином, а Ратайчак, которому за долгие годы, минувшие со дней рекрутства, так и не удалось улучшить свой ломаный немецкий, был просто золотая душа – честная и преданная, правда не без причуд, как частенько бывает у многолетних слуг. Рослый, как и его господин, с блестящими черными глазами и ухоженными усами, в прекрасно сидевшей егерской ливрее, которую он всегда носил в путешествиях и только дома сменял на черный фрак, короткие штаны, чулки и туфли с пряжками – все это оказывалось в равной степени опасным для сердечного покоя испанок, итальянок и жительниц Нубии.

В один восхитительно теплый мартовский день князь Хохвальд, совершенно один, как он это любил, бродил по самым узеньким проулкам Флоренции в поисках жемчужин для своих коллекций: иногда здесь, в грязных закутках, обнаруживалась старая майолика, стекло, ткани, мебель, короче – древности. И верный глаз редко его обманывал: часто под ужасной грудой хлама всех возможных и невозможных мастей он находил предмет, на который сам продавец не обращал ни малейшего внимания и лишь смеялся в душе, когда сумасшедший «Inglese»^[9] (так итальянцы называли любых иностранцев со средствами) вытаскивал какую-то тряпку, разбитый стул или круглый расписной черепок, да еще и выкладывал за это кругленькую сумму.