Книга Белые розы Равенсберга, страница 3 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— К сожалению, дочь моя, к сожалению, именно так вы и делали!

— К сожалению?

— Да, ибо это очень ухудшило для вас положение дел.

Теперь узница рассмеялась по-настоящему – тихим, мелодичным смехом, но все же он шел не от сердца:

— А, вы о том, как прокурор обернул это в своей речи, как энергично высказался о моей черствости, которая будто бы является доказательством вины? Это должно было меня устрашить?

С невыразимой печалью смотрел старый пастор на красивую молодую женщину.

— Я снова покидаю вас, дочь моя, – сказал он со вздохом, – ибо в теперешнем состоянии вашего сердца вы не стали бы меня слушать и отторгли бы мои слова столь же холодно, как пред земным судьей… Это так повредило вашим делам, что на милостивый приговор вы едва ли можете рассчитывать. Поэтому я ухожу, а вам оставляю книгу, содержание которой, возможно, тронет ваше сердце больше, чем мои простые слова. Пообещайте же мне прочесть то место в книге, которое я для вас открыл.

— Возможно, я сделаю это, возможно – нет, – небрежно ответила она.

— Хорошо, да будет так! И все же вы не знаете, сколько раз еще увидите ночь, – ночь, за которой до сих пор неизменно наступало утро, – произнес священник серьезно. – Солнце уже начало клониться к закату, и час за часом бегут очень быстро. Когда же для вас придет вечная ночь, тогда уж слишком поздно раскаиваться и молить о милосердии Божием. Остановитесь! – продолжил он, повысив голос и словно отстраняя ее рукой, когда женщина, пожав плечами, скривила прелестный рот в неприятной усмешке. – Не эта высокомерная улыбка, дочь моя, не эта улыбка – ваше оружие против душевной боли, против обычного для живого существа страха смерти, против земного правосудия! Но меня вы не обманете, ибо я тяжким трудом научился расшифровывать иероглифы человеческого облика, мне многое дано угадывать. И в ваших глазах я читаю вину и страх смерти, – вину, хотя вы постоянно ее отрицаете, и страх смерти, несмотря на деланое равнодушие к приговору, который повергает ниц и укрощает даже сильных мужчин.

— Тру́сы, – бросила она, неподвижная, спокойная, будто говорила о том, что никоим образом ее не касалось. – Я не могу, преподобный отец, помешать вам читать в моих чертах все, что вам заблагорассудится, но в эту ловушку вам меня не поймать, как не попалась я и во все остальные. Все обвинения против меня абсурдны, приговор – тем более, и в любой момент я могу оказаться на свободе по милостивому указу короля, в котором мое имя будет написано большими буквами. К чему же тогда волноваться?

Тут священник отвернулся.

— Бог посылает вам свой свет, – сказал он, – ибо вы услышать Его слово еще не готовы. Прочтите то, что я отметил там, в книге… Возможно, прежде чем окончательно наступит вечер, я снова буду у вас, и сквозь туман мирского прорвется луч света, который вы все же узрите и который обещан даже грешнику во искупление грехов.

И с тем он отвернулся и стукнул в дверь, которую тут же для него распахнули, но стоило пастору переступить порог, как следом вошел другой посетитель, которого до камеры сопровождал лично директор тюрьмы. Этот посетитель, еще молодой мужчина, был лет на десять лет старше узницы и так на нее похож, как могут походить друг на друга только братья и сестры. Он был столь же прекрасен в мужском обличье, как она – в женском, в чертах и во всем существе обоих читались очевидные приметы благородного происхождения. Бледный от волнения, он вступил в камеру, и едва она его заметила, как тут же бросилась навстречу с криком радости.