Книга Белые розы Равенсберга, страница 213 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Хохвальд остановился и провел рукой по лбу, а затем положил ту же руку на стоящий перед ним черный гроб грешницы.

— Клянусь, стоя здесь, пред останками Марии фон Равенсберг, – сказал он торжественно, – пред сущим над нами Богом, на суд которого мне однажды предстоит явиться, и своей жизнью с тобой, моя Ирис, я клянусь, что те слова были сказаны без всякой задней мысли, без какого бы то ни было злого умысла. И все же они оказались искушением для той женщины и превратили ее в убийцу, как только были произнесены.

Несколько дней спустя по городу разошлась новость про смерть Карла фон Равенсберга: говорили, будто он наложил на себя руки. Он был погребен как самоубийца, и его жена возбуждала всеобщее участие, хотя она не стала лицемерить, изображая непомерную печаль. Спустя четырнадцать дней мне доставили краткую записку, написанную ее рукой. Она написала: «Я свободна, Марсель!», ничего более. Столь же кратким был и мой ответ. Я дал ей знать, что считаю дни ее траура священными и глубочайшим образом скорблю о смерти человека чести в Карле фон Равенсберге. И если она мне позволит, по истечении траура я явлюсь к ней принять свое счастье из ее рук. Так что я считал себя несвободным. Думаю, она уничтожила мое письмо, так как позже в ее корреспонденции его не обнаружили.

Через некоторое время, однако, по городу прошел слух – заговорили сперва тихо, шепотком, потом все громче, что Карл фон Равенсберг был убит рукой своей супруги. Прежде чем кто-то смог осознать чудовищное, произошло нечто неслыханное: Марию фон Равенсберг арестовали по обвинению в умышленном убийстве мужа – один уволенный слуга из мести дал на нее показания, нашлись и другие свидетели, и… и… Эти останки теперь здесь, в этом черном гробу. Позвольте мне не описывать подробнее ужасный конец, позвольте только кратко упомянуть, какое ужасное впечатление все это на меня произвело. Те слова: «Да, если бы вы были вдовой», – сказанные без всякого умысла, теперь преследовали меня вкупе со всеми муками раскаяния. И все же – я ничего такого не подразумевал. Меня начала терзать мысль, что из-за меня, как мне казалось в преувеличении невысказанной душевной боли, в том ужасном душевном потрясении, от которого я мучился, что из-за меня ее закопают как собаку на кладбище для бедных грешников… Когда же в моем присутствии заговорили о том, что такой редкий объект нельзя упустить анатомическому театру, я был близок к помешательству. И сделал, что мог: пошел к королю, излил ему сердце и попросил о милости – чтобы он, из-за тех необдуманных слов, позволил искалеченным останкам бедной грешницы обрести вечный покой на моей земле. Король, который был так милостив по отношению к твоему приемному отцу, моя Ирис, по-отечески помог и мне, постарался утешить меня и удовлетворил мою просьбу, со строжайшим наказом не допустить вокруг этого шумихи. В ночной тиши после того ужасного дня, когда… когда она умерла, в мой дом принесли этот бедный черный ящик, и я отстоял заупокойную службу при ней. О Ирис, ты поймешь меня, если я попрошу тебя представить, что за часы это были для меня… Ратайчак посвящен в эту историю, так же как и священник замка – он еще и сегодня служит здесь. Последний, очень хорошо знающий замок, предложил мне использовать в качестве гробницы это укрытие: старый свинцовый саркофаг стоял в углу вместе с прочим барахлом – вероятно, он предназначался для кого-то из моих предков, из тех, кто нашел последний приют на чужбине. Вот так мы сделали из этой комнаты одновременно склеп и капеллу, где регулярно происходят богослужения за помин ее души, которая, возможно, теперь обрела покой, так как помолиться за нее пришло ее дитя. Ты знаешь, Ирис, я почти двадцать лет прожил отшельником… Это время понадобилось мне, чтобы пережить следствие того душевного потрясения… Я стал другим человеком, который тем не менее не мог избавиться от мысли: «Твои слова стали искушением для нее, обольстили ее». Тогда-то ты и вошла в мой круг, Ирис, и новая жизнь, новая надежда наполнили мое сердце. Теперь ты понимаешь, Ирис, почему двадцать четыре часа я не решался принять тебя в свое сердце как невесту, после того как узнал, что ты ее дочь? Я полагал, что мне придется отречься от тебя, что я не должен заключать брак с дочерью женщины, которую мое слово заставило пойти на ужасный поступок, с дочерью мужчины, которого мое слово убило.