Книга Белые розы Равенсберга, страница 211 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Когда я впервые увидел ее – ту, что покоится ныне здесь, – начал Хохвальд сперва тихо, но постепенно возвышая голос, – когда она первый раз передо мной предстала, тебе, Ирис, вероятно, было несколько месяцев от роду, и она… Она носила в волосах венок из белых роз, как на том портрете, который вручил тебе твой приемный отец. Я все еще вижу, как она вошла в полуосвещенную комнату, где я сидел с твоим отцом… Это был мой первый визит в его дом, ибо Равенсберги только что прибыли в свою резиденцию на зимний сезон из поместья, а я лишь осенью стал офицером после окончания университета… Короче говоря, твой отец принял меня, когда все уже было готово к празднику в большом доме, а его жена еще занималась своим туалетом. У тебя совершенно его глаза, Ирис, его обаятельная натура, его солнечный, веселый характер, его ласковое сердце… То, что в мужском характере могло считаться изъяном, нет, скорее недостатком, придает твоей женственности то очарование, которое солнечным лучом озарило мою жизнь. Мы сидели, болтали и находили много общего, а потом открылась дверь и вошла твоя мать, воплощенная красота, молодость и желание жить – ослепительная для моих двадцатилетних глаз, настоящая Эрленштайн, как Зигрид, только еще красивее. Твой отец, Ирис, представил меня ей, однако посреди веселой речи с ним произошло что-то странное. Он побледнел и не мог дальше говорить – как будто в страхе он указывал на прекрасную головку жены.

«Белые розы, – пробормотал он, – как ты посмела так осквернить белые розы Равенсберга!»

Она дала какой-то легкомысленный ответ, но для Карла фон Равенсберга это оказалось слишком – в сильнейшем возбуждении он быстро удалился, более не обращая на меня внимания.

Когда мы остались одни… Она смеялась. Она пригласила меня присесть у камина, так как оставалось еще время до ее выхода, и я во все глаза любовался ее красотой, слушая в ее изложении легенду о белых розах Равенсберга – в точности такую, как недавно прозвучала наверху, на морской террасе. Она много шутила об этой «суеверной ерунде», смеялась над «нелепой верой» во все это своего супруга и клялась, что повыметет всю эту «средневековую паутину» из его головы. Тогда все, что она говорила, совершенно меня очаровало, и мне не пришло в голову делать выводы о степени ее супружеской любви. Я был приглашен на праздник в их дом тем вечером и часами наблюдал, как она танцует, смеется и болтает в своем венке из белых роз – так грациозно, как только она одна и умела. Но я обратил внимание, должен был обратить, и на ее супруга, стоявшего молча, погруженного в себя, – он следил за красавицей-женой странно печальными глазами, как мне, вопреки собственной бесшабашности, бросилось в глаза еще тогда. И еще один знак должен был предостеречь меня в тот вечер. С ней заговорила одна пожилая дама и спросила о ребенке – я присутствовал при этом. Ответ был, что она, мол, надеется, что с маленькой крикуньей все very well, – это оттолкнуло бы меня от любой другой матери, но она так мило смеялась и уверяла, что маленькие дети ужасные надоеды и мучители, однако, слава Господу, Он создал нянек, гувернанток, пансионы и прочие весьма полезные изобретения культуры. Однако старой даме этот ответ, кажется, совсем не понравился. Она смерила молодую красавицу взглядом с ног до головы и сказала: «Что ж, дражайшая баронесса, возможно, когда-то на вашей могиле из слез вашего ребенка вырастет несеянный цветочек и дотянется до неба, станет заступником перед Господом. Хочу вам этого пожелать».