Книга Белые розы Равенсберга, страница 148 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Спокойной ночи, – повторила она, опустив глаза. – И ведь то ужасное открытие… То, о чем вы говорили раньше, которое обещали показать там, внизу… Это же только мистификация?..

— Ну уж нет! Как это может быть мистификацией, я своими собственными глазами увидел таинственный склеп! – жарко прошептал он. – И зачем же, если тут нет никакого преступления, зачем укрывать его от глаз всего мира, зачем он так надежно спрятан, что о его существовании, по всей видимости, знают только князь и его чистюля-камердинер?

И в нескольких словах Спини рассказал, о чем князь с Ратайчаком вечером вели разговор.

— Вы все еще сомневаетесь, Зигрид? – заключил он.

— Надо бы все-таки докопаться до сути дела, – ответила она неуверенно. – То, что вы увидели, всего лишь показалось вам гробом…

— Что ж, мы были на полпути к обретению истины.

— Сделайте это один, если сегодня это еще возможно, – проговорила она тускло и рассеянно. – А еще лучше – оставьте, – добавила она. – Какое нам до этого дело?

— Ну, клянусь Богом, я все же думаю… – начал он громче, чем следовало, но Зигрид испуганно зажала ему рот ладонью.

— Да-да, – прошептала она, – сама не знаю, что говорю… Уже так поздно… Пожелаем друг другу спокойной ночи? Нет-нет, мы сделаем это. Подождете до завтра? Завтра днем вместе отправимся вниз, хорошо? Еще до ланча обсудим, в котором часу, да?

— Да, – ответил Спини очень степенно на лихорадочно быстро изливавшиеся на него слова. – Возможно, я прежде что-то разузнаю. И когда буду уверен, тогда, Зигрид, не промедлю и часа, тогда эта тайна поможет мне добиться твоей руки… А потом пусть канет обратно во тьму…

— Канет во тьму… – кивнув, повторила она со странным взглядом.

— Так точно. Мое честолюбие не требует, чтобы некий аристократ предстал перед судом.

— Удивительное благородство, – пробормотала Зигрид, но он не смог разобрать, восхищалась она или насмехалась над ним.

Он пожал плечами.

— Anch’ io sono gentilhuomo^[206]. Единственная моя цель в жизни: завоевать вас, Зигрид. Тут я назад не сверну. И для вас тоже обратного пути нет, – добавил он со значением.

— Нет? – переспросила она, бросив на него один из характерных для нее взглядов – искоса, из-под опущенных светлых ресниц.

Этот взгляд с самого начала пробуждал в Спини страсть, гнев – словом, самые разнообразные чувства.

— Совершенно точно, – сказал он серьезно, и от его взгляда у Зигрид по спине пробежал холодок.

— Итак, спокойной ночи, – кивнула она, совладав с собой, и под наблюдением Спини медленно пошла к двери в свою комнату.

Внутри, вновь в приступе безумного страха, она тихо, совсем тихо задвинула щеколду и дважды повернула ключ, затем, напрягая все чувства, прислушалась к происходящему снаружи… Не стоит ли он с той стороны и не пронзает ли ее до самой глубины души своими ужасными глазами? Но нет, снаружи раздались легкие, едва слышные шаги. Страх постепенно отпустил Зигрид, и она отошла от двери. И тут снова закружили ее прежние мысли, подавляющие, навязчивые – все вокруг одной центральной, мучительно горящей точки: «И когда Ирис больше не будет…»

Следующий день из-за ночной непогоды выдался пасмурным, недружелюбным, ветреным и прохладным, море вновь высоко вздымало волны, и его рев был отчетливо слышен. Дождливо-пасмурное настроение охватило также большинство собравшихся на ланч гостей. Мадам Кризопрас объяснила, что из-за шторма у нее разыгралась мигрень, которая ее «hors d’elle même»^[207], Борис хмурился, весь воплощенное беспокойство, а Фуксия выглядела заплаканной, легкая любезная манера держаться, присущая Гансу аус дем Винкелю, сегодня казалась несколько принужденной, Зигрид прислала извинения за свое отсутствие, а смуглое лицо Спини в свете пасмурного и дождливого дня будто покрыла зеленоватая патина – он был скуп на слова и казался рассеянным. Даже солнечная натура Ирис, казалось, слегка затуманилась, так как малыш Зигфрид ночью был беспокоен, и, хотя призванный на помощь домашний врач все объяснил совершенно невинными причинами, а позже малыш с розовыми щечками и сжатыми кулачками самым наилучшим образом все наверстал, в ней все еще дрожали часы, проведенные у его кроватки под молниями, бурей и громом. Казалось, только князь Хохвальд, привычный к качке и штормам, сохранил душевное равновесие, а также в полном порядке был профессор – тот непогоды вовсе не заметил в своем благословенном Богом сне и, работая в утренние часы в архиве, открыл документы, преисполнившие его сердце восторгом.