Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
Зигрид села на каменную скамью в тени дуба и задумалась. Прежде всего следовало разорвать недостойную связь со Спини: надо ему указать, что рассказы конюха-авантюриста в Риме – всего лишь способ выманить деньги, и ничего более. Она едва не расхохоталась, когда поняла, что влюбленный кавалер в первой же доверительной беседе выдал ей все, что она надеялась выведать у него (правда, в совсем иной форме) медленно, с течением времени. Теперь она во всеоружии, но нужно было еще вернуть себе свободу. Все другое – месть, разрушительные замыслы – осталось позади, навсегда. И с этим Зигрид медленно пошла обратно в замок. Свернув в одну из узких буковых аллей, она едва не столкнулась с двигавшейся навстречу парочкой – как ей показалось, Фуксией и Борисом. Зигрид была не в настроении болтать и стремительно шагнула за защитную стену кустарника, чтобы пропустить этих двоих. Оказалось, что вовсе не Борис сопровождает жену на раннем утреннем – невозможная для него вещь! – променаде, а Ганс аус дем Винкель, знаменитейший из всех Тристанов, Зигфридов, Парцифалей, Тангейзеров и Лоэнгринов. Американка, которая, как и очаровательная Юм-Юм в «Микадо», обычно не страдала «diffidence or shyness»[189], с робостью, несвойственной ее «smartness»[190] и «fastness»[191], заглядывала в опасно красивые глаза певца, который со своей беззаботной, невероятно привлекательной улыбкой и с нескрываемым восхищением любовался ее пикантным личиком. Фуксия остановилась прямо перед укрытием Зигрид и заговорила с присущей ей энергией: — Большая страсть! Что это? Кажется, ее присвоили себе художники и поэты, или же это вообще ложь, выдумка, которую передают из уст в уста?! — Нет, княгиня, это великая правда, – последовал ответ. – Она действительно преображает вещи, которые иначе вызывали бы отвращение. — Ах! Значит, вы думали об этом! — Как же иначе! Представлять эту великую страсть человечно и артистично – это же моя профессия. — О, поэтому… — Истинный художник прежде всего обязан верить в свою работу, княгиня! Отмеренный мне дар я использую не для того, чтобы добыть себе хлеб насущный, – мной движет призвание и убежденность. — Как чудесно, – сказала Фуксия наивно. – Я полагала, что мое призвание – получить высокий титул. Но никогда не верила в особую его ценность. — В том-то все и дело, княгиня! А вот я верю в эту «великую страсть», которую вы отрицаете душой и телом… — Значит, вы с ней знакомы? — В теории да! Но и на практике, кажется, тоже, с тех пор как кончик одного красного зонтика уперся мне в грудь: «Погибни, чудовище, от наших рук!» — Ах, вы насмешник! — Шутка и правда – родня, княгиня… — Нонсенс! С этим они и тронулись дальше. Когда парочка скрылась за поворотом аллеи, Зигрид собралась продолжить свой путь, однако уже приближались двое других, встреча с которыми не входила в ее намерения: князь Хохвальд со своей женой – и Зигрид, сердце которой мгновенно как будто промерзло, отступила за защитную стену листвы. Хохвальд правой рукой обнимал нежную эльфийку Ирис и шагал по аллее по-настоящему счастливый, не подозревая, что из зарослей с выражением, какое более уместно для голодного волка, подстерегающего добычу, за ними наблюдают два холодных голубых глаза. О чем супруги говорили, Зигрид из-за расстояния разобрать не могла, но это легко угадывалось по сияющему взгляду, который Ирис подняла на сильного мужчину; князя так чудесно омолодило счастье: с его красивого лица совершенно исчезло выражение легкой меланхолии, и к нему в полной мере вернулось все очарование его солнечной натуры, далекой от всякой недоверчивости, – благородной натуры, не подверженной злу и потому и в других его не искавшей. И вот он чуть нагнулся и поцеловал милые уста, улыбнувшиеся ему навстречу, и провел рукой, словно благословляя, по волнистым льняным волосам, нежно взирая на очаровательную головку у его груди. Теперь они за оживленным разговором подходили все ближе и ближе, и затаившаяся лазутчица начала улавливать слова. |