Книга Белые розы Равенсберга, страница 128 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

До сих пор она об этом не думала, нет. Как это вообще пришло ей в голову? Фу, как безобразно, как жутко думать об этом! Разве ее не учили, что убийцей делают не только дело, но и помыслы? Правда, ей не пришло в голову, что болезненное желание разрушить счастье сестры, которому она завидовала, тоже нарушает заповедь «Не убий». Но желать Ирис, сестре, смерти… О! «…если бы Ирис умерла…»

Да, если бы! Тогда бы всем мучениям пришел конец. Тогда Зигрид взяла бы на себя маленького Зигфрида, проводила бы с ним дни и ночи, ее преданность ребенку тронула бы Марселя, восхитила бы его… В конце концов он полюбил бы ее так, как никогда не любил Ирис, и она заняла бы место рядом с ним, которое та – с ее-то неясным происхождением, темным именем – только позорила…

К тому же Ирис вовсе не сестра ей. Наполовину в лучшем случае – сорняк, из жалости привитый к старому благородному дереву, незваный гость с эрленштайновскими глазами. Так что ей за дело до Ирис? Важное открытие Спини убрало любые сомнения, и если б Ирис умерла… Но отчего бы Ирис – такой юной, полной жизненных сил, здоровой душой и телом – вдруг умереть? Никаких идей на этот счет! Конечно, несчастные случаи происходят, человеческая жизнь зависит от множества случайностей, и часто при чтении газет Зигрид изумляло, каким образом и в каком обличье к людям приходит смерть. Значит, и Ирис не застрахована от бедствий, но, с другой стороны, точно так же она могла дожить и до глубокой старости. Нет, думать о подобной случайности не возбраняется, но рассчитывать на нее всерьез не приходится… И мысль об этом не заставила Зигрид упасть на колени в ужасе и отчаянии. Человеческая жизнь в руках Божиих, и, если часами размышлять о том, что в этом мире все может быть отнято в любое мгновение, рискуешь лишиться рассудка. Собственные мысли разрушали Зигрид, бесформенный, неясный призрак встал у нее на пути, и потому она не слышала пения птиц, не ощущала нежного, пронизанного солнечным светом воздуха, но с безумными глазами боролась с ужасным искусителем, который затуманил ее взор поддельным золотом вожделенного счастья.

После нескольких минут полного оцепенения она вскочила, щеки ее горели.

— Фу, какая гадость! – воскликнула она с содроганием, будто пытаясь скинуть с себя, подобно рваному одеянию, злые мысли. – Отвратительно и недостойно. Я все же Эрленштайн!

И Зигрид действительно удалось одолеть эти свои мысли, отчего на сердце у нее стало легче – легче, чем когда-либо в течение этих месяцев. Тяжело вздохнув, она осмотрелась вокруг и, казалось, только сейчас заметила, как прекрасно здесь, среди высоких шепчущих деревьев, в этой атмосфере, полной запахов леса и цветущих роз. Оттуда, где она стояла, через мягкий, как бархат, газон открывался великолепный вид на террасу замка и украшенный многими башенками, эркерами, острыми крышами его фасад, который напоминал прекраснейшие архитектурные памятники времен Франциска I. Замок, с его медной, покрытой патиной крышей, сиявшей изумрудным блеском в лучах утреннего солнца, увитый высоко взобравшимися вьющимися розами, казался сказочным. И все же эта картина зависти в сердце Зигрид не пробуждала. Юная графиня не была корыстолюбивой и не настолько жаждала поместий и богатств, чтобы их недостаток мог пробудить в ней неблагородные чувства; сердце ее принадлежало самому владельцу этого гордого и древнего аристократического гнезда, а не его сокровищам. Развернувшаяся панорама радовала натренированный на прекрасное взгляд Зигрид – без свойственного Ирис восторга и воодушевления, но с приятным ощущением спокойного, почти неосознаваемого удовольствия. После того героического «фу» по отношению к себе самой на нее внезапно снизошел покой, и она соблазнилась предположением, что преодолела и оставила позади искушение злобной мыслью, а с нею и все, что совсем недавно ее угнетало. Это подарило Зигрид благотворное ощущение умиротворения и безмятежности – затишья перед бурей. Драгоценная свежесть утра, казалось, остудила наконец ее возбужденные нервы, и она не задумывалась, успокаивающий ли это, целительный источник или оглушающий, отупляющий морфий.