Книга Белые розы Равенсберга, страница 117 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Молчание воцарилось после этих слов. Вдали, над морем, зарницы сверкали все сильнее и клубящиеся массы облаков почти скрыли бледный серп луны.

— Вы сказали, это был последний Равенсберг, – первым заговорил Спини. – После него потомков не осталось?

— Насколько мне известно, только маленькая дочь, которая скончалась на первом году жизни.

— А из какой семьи происходила казненная?

Профессор задумчиво покачал головой.

— Хм, да… Она была из знатного северного дома. Минутку, я вот-вот вспомню! Эта… эта…

— Контесса Эрленштайн! – громко перебил его князь Хохвальд, вынимая из нагрудного кармана своего сюртука и протягивая Зигрид конверт. – Я нашел для тебя в почте письмо и забыл передать его тебе перед застольем…

— Так точно – контесса Эрленштайн, – громко повторил профессор, тогда как Зигрид в тусклом свете пыталась разобрать почтовый штемпель на письме. Ошеломленная, подняла она глаза, когда снова раздалось ее имя.

— Господин профессор? – произнесла она вопрошающе.

Маленький ученый на мгновение потерял дар речи, ибо отнюдь не являлся тугодумом и мигом осознал возникшую связь, только сейчас узнав девичью фамилию хозяйки дома.

— Да, – быстро нашелся он, – это была, так сказать, ботаническая путаница. Я думал про Ульменштайн^[180] – это один ганноверский баронский род, а вас, значит, зовут Эрленштайн, моя милостивейшая сударыня? Но там точно было дерево – это я помню наверняка!

Посмеялись над забавным объяснением, данным маленьким господином, а Хохвальд с облегчением выдохнул, еще раз убедившись в высоком интеллекте гостя. Спини же, который не сообразил, какая связь между озвученным именем Зигрид и рассказом ученого, продолжил расспросы.

— Вы хотели назвать нам родовое имя убийцы, – вновь завел он разговор.

— Хм, да, – профессор Глаухау покачал лысой головой, – и все же я его совершенно забыл. Это был датский графский род. Но имя назвать не могу. Да и какое это имеет значение! Наверное, потом вспомнится.

Спини пришлось удовлетвориться сказанным, тогда как Зигрид ломала голову над тем, какая связь могла существовать между услышанной только что сагой о гербе и ее семьей, ведь Ирис в гипнотическом состоянии тоже упоминала белые розы Равенсберга.

Тучи, в которых вспыхивали молнии, поднялись выше и теперь полностью скрывали бледный серп луны, так что Ирис предложила послать за светильниками. Но никто не захотел даже слышать об этом, так как искусственное освещение, несомненно, лишило бы пребывание на морской террасе всего очарования, к тому же пока было не насколько темно, чтобы уже ничего не различать. Кроме того, красные и фиолетовые всполохи молний над темной поверхностью ночного моря, которое казалось таким тихим, будто оно уснуло вместе с остальной природой, создавали поистине магический эффект, и было бы жаль лишиться столь великолепного зрелища. Но по мере того как стена облаков поднималась, тьма постепенно сгущалась, однако никто из сидящих кружком на террасе даже не подумал войти в дом: летняя ночь была так чудесно мягка, морской воздух так свеж, журчание и шепот темной воды так успокаивали нервы – и ни звука из внешнего мира, ни голоса, ни шума, только покой, волшебный, колдовской покой…

Спини поднялся, подошел к боковому ограждению террасы и смотрел, как набегающие, сегодня такие гладкие волны с тихим плеском бьются о круто обрывающиеся, усиленные контрфорсами стены замка и с пеной отступают назад. На значительной высоте над зеркалом прилива в стене нерегулярным образом были пробиты бойницы, спрятанные в скошенных по диагонали нишах, в руку глубиной (на случай высокой воды), и лишь много выше над этими бойницами находились окна верхних помещений, защищенные от долетавших и туда брызг закрепленными снаружи ставнями. В конструкции замка со стороны моря, особенно в неверном свете окутавшей его летней ночи, ощущалось нечто зловеще-угрожающее, яростный и упорный характер богатыря-северянина из древних времен, когда викинги на своих лодках с носами причудливых форм скользили по морю навстречу ожесточенным схваткам. Спини, который никогда прежде не видел подобного строения, твердо вставшего на скальном обрыве Северного моря, был чрезвычайно им впечатлен и молча восхищался этим произведением минувших эпох, воздвигнутым здесь человеческой волей и руками назло свирепости стихий. Но затем его внимание привлекло кое-что другое – узкий кроваво-красный огонек, который то слабел, то снова разгорался и вновь почти пропадал на тихо набегающих волнах, – недостаточно сильный, чтобы тотчас бросаться в глаза, подобный пульсирующему и неясному дуновению. Откуда этот красный огонек светит, определить было нельзя: Спини подумал, что из одной из бойниц, но те были утоплены в нишах и обращены от террасы, так что с уверенностью говорить об этом не приходилось.