Книга Белые розы Равенсберга, страница 115 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Это правда, – произнес Спини задумчиво, – мы придаем искусству геральдики все еще слишком мало значения.

— И к тому же это ни в коем случае не сухое знание, – добавил от себя Хохвальд, – ибо саги, легенды и факты, которые сплетаются вокруг гербов наиболее древнего происхождения, нередко пронизаны чудесной поэзией, часто – потрясающим трагизмом. И тот, кто считает, что генеалог, с его цифрами, датами и именами, занимается чем-то скучным и занудным, поистине не прав, ибо при сопоставлении этих дат и имен перед ним разворачивается история тех, чье существование стало лишь звеном в длинной цепи, а тому, что генеалог читает между строк, могли бы позавидовать многие драматурги и авторы романов.

— Скандальные истории, – вставила мадам Кризопрас. – И правда, в те времена сочинителям приходилось потруднее: ни телеграф, ни Всемирный почтовый союз не распространяли эти истории с чудесной быстротой. И так как сплетники не могли это обсуждать, такие вещи становились «поэмой» или «трагедией» – смотря по содержанию, и ныне ученые генеалоги, обнаружив их, чувствуют себя глубоко потрясенными.

Ирис невольно засмеялась.

— Ах, – проговорила она потом, – есть же особая прелесть в том, чтобы листать хроники прошедших дней, читать старые письма и дневники. По крайней мере, меня это очень привлекает. И кстати, возвращаясь к легендам гербов: я завела отдельную книгу, в которой собираю саги и факты, связанные с происхождением или изменением родовых гербов. У нас в библиотеке немало старых хроник и генеалогических трудов, из которых можно извлечь весьма примечательные вещи.

— Все так, – подтвердил профессор с улыбкой. – И к тому же, собственно, колоссально любопытно, как часто факты недавнего времени согласуются с давно сложившимися сагами. Напомню вам лишь о дочери лесного короля – геральдической фигуре Эрленштайнов, о крюках для котла Деккенов, стенном якоре Хацфельдов, о белых розах Равенсберга…

— Ах, об этом вы должны нам рассказать, – оживилась Зигрид. – Я однажды уже слышала об этих белых розах, и признаться, они пробудили мое любопытство.

— Ах да, пожалуйста, – присоединилась к просьбе Ирис. – Это будет хорошая история для моей книги саг.

— Ну, прямо-таки хорошей эту историю не назовешь, – возразил профессор, – скорее уж, она по-настоящему страшная!

— Лучше расскажем что-нибудь веселое, – серьезно произнес князь Хохвальд.

— Ах нет, Марсель, вечером так прекрасно немножко побояться! – вдохновенно воскликнула Ирис. – Конечно, для этого лучше бы сидеть в темной комнате при свете потрескивающего камина, но море с грозовыми зарницами, пожалуй, тоже подойдет!

— Так что пожалуйста, господин профессор, – белые розы Равенсберга, – повторила просьбу Зигрид.

— С огромным удовольствием, моя прекрасная фройляйн, – сказал маленький ученый, не имевший ни малейшего представления о том, кто, собственно, Зигрид и хозяйка замка, каково их родовое имя. И он спокойно начал свой рассказ: – Равенсберги принадлежали к старинной швабской родовой знати, уже во времена Барбароссы в документах упомянуты два рыцаря с таким именем, которые участвовали в крестовых походах; также один Равенсберг сопровождал короля Энцо^[177] и вместе с ним попал в плен. Согласно одной дворцовой книге турниров того времени, каковую дворцовые священники вели со всей возможной обстоятельностью и точностью, тогда фон Равенсберги имели в гербе «серебристо-белое поле с тремя кроваво-красными розами в нем, с отсутствующей семенной коробочкой»^[178]. Следующий представитель Равенсбергов попал в исторический эпизод высокого трагизма, и с этим, собственно, и связано изменение их герба, пусть даже и в другом смысле, нежели у трех черных львов Швабии, правая передняя лапа которых поднята «в вечное напоминание о невинно и несправедливо пролитой крови последнего Гогенштауфена, окрашена кроваво-красным и предъявляет обвинение». Таким королевство Вюртемберг еще и сегодня несет герб Швабии в расколотом золотом щите, рядом со своими черными оленьими рогами в три ряда. Ну так вот: Конрадин Гогенштауфен, королевский отпрыск, со своим другом и братом по оружию, Фридрихом Баденским, австрийским наследником, отправился в Неаполь, чтобы воцариться над этой великолепной землей, надеть на свою светлую голову ее корону, – корону, к которой разбойничьи руки самовольно тянул сперва императорский наместник Манфред, а потом Карл Анжуйский^[179]. Узурпатор Манфред поплатился за свои королевские амбиции на поле боя у Беневенто, тогда как Капетинг удержал сицилианскую корону, а юного Конрадина с его спутниками бросил в узилище. Среди сопровождающих находился и один Равенсберг, он сумел избежать заключения, бесславно покинув своего несчастного господина после катастрофы при Тальякоццо и перейдя на сторону Карла Анжуйского. Да, хронист сообщает, что тот Энцио фон Равенсберг командовал ландскнехтами, окружавшими место кровавой расправы, когда светлейшая голова Конрадина упала на эшафот на площади Меркато в Неаполе. Тоска по дому, а возможно, и муки совести заставили Энцио фон Равенсберга вернуться в Швабию, но еще раньше туда дошли слухи о его позорном предательстве. Родня, глубоко возмущенная изменой немца, отказала ему в гостеприимстве, а император подверг предателя и отщепенца изгнанию и велел изменить герб таким образом, чтобы вместо серебристого фона щит был теперь окрашен кроваво-красным, символизируя кровь Конрадина фон Гогенштауфена, тогда как красные розы впредь на этом фоне должны были стать белыми – от стыда. Роду предписывалось носить такой щит до той поры, пока один из Равенсбергов собственной кровью не искупит предательство последнего Гогенштауфена, и только когда кровь кого-то из Равенсбергов прольется, щит очистится и снова станет белым, а розы вновь окрасятся в пурпур. Оказавшийся вне закона преступник долго скитался по свету, лишенный друзей и покоя, но не нашлось ни меча, ни алебарды, которые пролили бы его кровь.