Книга Чёрное лето, страница 90 – Антон Панарин

— Надюш, я не хочу молоко.

— Пей давай — сказал Захар и начал вливать в меня молоко.

Холодное, жирное, пахнет коровой.

— А пастеризованного не было?

Моей шутки никто не оценил, банка наклонилась и заставила меня глотать молоко, пил пока меня снова не стошнило. Надя укрыла одеялом, Захар попрощался и уехал.

— До завтра алкота.

— Да, да, я тебя тоже люблю, любитель женского белья.

— Захар, а о чем Макс говорит?

— Надь, ты посмотри на него? Он же невменяем, пусть проспится для начала. Всё пока.

Захар покраснел и выскочил на улицу. А Надя сидела со мной пол ночи, накладывала прохладные компрессы на лоб, пока я не пришел немного в себя.

— Максим, куда ты исчез? Я себе места не находила. Потом еще эти казни в юго-западном, взрывы в северном, я подумала, что ты погиб.

Надя отвернулась и шмыгнула носом.

— Я жив Надь. К сожалению жив.

— Дурак! Ты что такое говоришь?

Она заплакала и на душе так гадко снова стало. Захотелось опять в казарму, забыться в зловонном дыхании зеленого змея. Голова еще не прояснилась от суток пьянства, а комок уже подступил к горлу. Снова стало жаль тех, кто погиб по моей вине, жаль Надю, которая плачет из-за меня, стало жаль, что я существую. Какая-то ошибка природы. Еслиб меня не было, то всё это не произошло.

— Максим, расскажи, что случилось, почему ты так про себя говоришь?

— Да потому что я ничтожество! Кусок дерьма, из-за которого люди пачками отправляются на тот свет!

— Что ты? Я не понимаю. Расскажи, мы вместе сможем со всем справиться. Максим, не отталкивай меня, ты не один!

Она прильнула к моей груди и меня прорвало. Слёзы градом полились из глаз, говорил сбивчиво, периодически всхлипывая, а порой и вовсе срываясь на истеричный плач. В голове пульсировала мысль «Молчи! Молчи сука! Не говори ни чего!», но остановиться уже не мог. Выплеснул на Надю всё что произошло со мной за последнюю неделю, ничего не оставил себе. Пытки прапора, похищение Серёжки, неудавшаяся диверсия, убитые в подвале пацаны, четыреста девяносто висельников. Я договорил и потупил взгляд.

— Если ты меня прогонишь я пойму. Всего неделя, а я из айтишника превратился в убийцу.

— Ты пытал человека?

— Да. А знаешь, что самое страшное? Если бы я мог всё изменить, то я снова бы пытал его, а потом убил. Знаешь почему? Да потому что из-за этой мрази Пашка ногу потерял, потому что из-за него чуть ты не погибла, и Захар тоже! Единственное что я бы изменил, так это нашу вылазку в тыл врага. Я бы был аккуратнее, тысячу раз убедился бы что Крест точно там, а потом бы всё равно перебил этих сволочей. Единственное за что мне стыдно, это за мою неосмотрительность. Из-за моей глупости погибла куча невиновных, а я здесь, живой, почти здоровый. Да Надя! Да! Я пытал и убивал, и сделал бы это снова, лишь бы вы были в безопасности.

— Но, как же… Он же живой человек, у него же есть семья, родня.

— Надя, мне плевать! Да, я знаю, что у него есть жена, дети. Я всё это знаю, но это не отменяет того факта, что он на нашу территорию пропускал уголовников, из-за которых гибли наши люди, мои люди! Если будет нужно, я снова буду пытать и убивать. Ты не понимаешь, что значит стоять у операционной и думать выживешь ты или нет. Ты не понимаешь, что такое стоять и смотреть в глаза друга, который потерял ногу. Надеюсь, что ты этого никогда и не узнаешь.