Книга Восхождение Плотника. Том 5, страница 106 – Антон Панарин

— Да, — обронил я, и собственный голос показался хриплым и чужим. — Спасибо, Андрей. Можешь идти. Я хочу отдохнуть.

Андрей замер с мокрым лицом и недоумением в глазах, видимо, ожидал прощения или ещё чего-то. Он помялся, переступил с ноги на ногу, подобрал опрокинутый стул и поставил его на место.

— Я завтра зайду, — тихо пообещал он, направляясь к двери. — Врачу на посту скажу, что вы очнулись. Наши все обрадуются, когда узнают что вы…

— Андрей, — перебил я. — Иди.

Стажёр кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Шаги его затихли в коридоре, и наступила тишина, нарушаемая только мерным писком монитора, отсчитывающего удары моего сердца.

Я содрал с пальца датчик, отклеил от груди электроды, а следом вытащил иглу капельницы из вены. Монитор тут же зашёлся тревожным писком, рисуя на экране плоскую линию вместо кардиограммы, но мне было всё равно. Я сел на край кровати, свесив ноги, и уставился на свои руки.

Старческие руки с набухшими венами и сухой пергаментной кожей, покрытой пигментными пятнами. Не широкие мозолистые ладони двадцатилетнего плотника, а руки старика, которому место в санатории, а не на крыше аварийного особняка.

— Неужели всё это было сном? — Произнёс я вслух, и голос дрогнул на последнем слове.

Палата молчала, за окном серело зимнее утро, фонари на больничной парковке ещё горели тусклым жёлтым светом, а по стеклу ползли капли конденсата. Обычное утро обычного города на Дальнем Востоке, в котором нет ни волколаков, ни кислотных слизней, ни всех кто мне был дорог в Яриловке. А самое главное тут нет Златы…

Я поднял глаза и посмотрел на оконную раму. Стандартный белый пластиковый стеклопакет с двойным уплотнителем и поворотно-откидной фурнитурой. Но подоконник был деревянный, из клееного соснового щита, покрытого лаком.

Казалось бы, обычный подоконник, но там, где лак слегка облупился, я увидел зеленоватые линии. Тонкие, едва различимые, они бежали вдоль волокон древесины, складываясь в узнаваемый рисунок. Линии критического напряжения, точки сечения, по которым древесина расколется при минимальном воздействии.

Ноги подкосились, когда я встал с кровати, и пришлось ухватиться за спинку, переждав головокружение. Пол под босыми ступнями был холодным, больничная рубашка задралась на спине, но мне было не до неё. Я доковылял до подоконника, опираясь на стойку капельницы и протянул руку к дереву.

Прежде чем коснуться, я заглянул в правый верхний угол зрения, туда, где раньше мерцали золотистые строчки с цифрами. На периферии проступило тусклое расплывчатое свечение, и я с трудом его разглядел.

«Текущий запас живы: 12 единиц.»

Жалкие двенадцать единиц, но они были. Жива никуда не делась, система никуда не делась, и зеленоватые линии на подоконнике светились ровно, ожидая прикосновения. Либо я выжил из ума и увиденное мной в коме до сих пор дурачит мой разум, либо…

Я положил ладонь на торец подоконника и направил остатки живы в одну из линий сечения, самую крупную, идущую поперёк волокон от левого края к правому.

Дерево хрустнуло, и трещина прошла ровно по линии, раскроив клееный щит пополам с хирургической точностью. Левая часть подоконника отвалилась и грохнулась на линолеум.

— Не сон, — прошептал я, и пальцы сжались на краю расколотого подоконника. — Это был не сон.