Книга Брак по контракту. Ребенок из хорошей семьи, страница 37 – Ляля Либерман

— Таким образом, — подытожил юрист, поправляя очки в тонкой оправе, — права сторон после рождения будут распределены следующим образом…

Юрист вежливо кивнул, повторно собрал бумаги. Защелкнул замок кожаной папки и вышел. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Они снова остались одни.

Комната сразу стала большой.

Слишком тихой.

Такая тишина, что бывает между гребками весла. Если лодка замирает перед новым порывом ветра. Вода ещё не разрезана, но уже напряжена до звона. Паруса трепещут в нетерпении.

— Вы хотели что-то изменить? — спросила Лиза.

Не смотрела на него. Смотрела в окно. На стеклянные фасады соседних зданий, где всё отражалось и ничего не имело собственной глубины. Каждый блик был чьим-то отражением, а огонь — чьей-то жизнью. Всё вместе складывалось в бесконечный зеркальный лабиринт.

— Я хочу зафиксировать границы, — резко ответил он.

Пауза. Слова давались с трудом, он выталкивал их из себя. Так моряк выталкивает воду из тонущей шлюпки.

— Сейчас многое стало размытым. Не ясным. Для меня.

Она медленно повернулась. Взгляд спокойный, без страха.

— Для вас — да. Для меня — наоборот.

Он нахмурился.

Не понял. Буквально не понял. Как не понимал идиом, метафор, аллегорий. Для него «размытое» означало нечёткое, опасное. Для неё — живое.

— Лиза, мы договаривались без эмоций.

— Вы постоянно говорите это, — мягко упрекнула она.

Виктор хотел возразить. Открыл рот, втянул воздух. Собрал все аргументы, которые должны были подтвердить его правоту. И не нашёл ни одного.

— Вы боитесь утраты, — подтвердила Лиза свои мысли.

Она давно перестала бояться его гнева, закрытых дверей.

— Поэтому всё контролируете. Питание. Расписание. Бумаги. Даже меня.

Он усмехнулся. Но в этой усмешке не было иронии.

— Контроль — это рационально.

— Контроль — это форма защиты, — возразила она. — Когда невозможно удержать главное.

Он встал. Резко. Комната стала слишком тесной. Для него.

— Вы не понимаете.

— Понимаю, — ответила она. — Потому что тоже боюсь. Только я не могу спрятаться за контрактом. У меня не получится.

Он смотрел на неё, впервые без маски. Человек, потерявший ориентиры. И вдруг устало сел обратно. Плечи опустились.

— Я не умею, — выдохнул он. — Быть слабым.

— Слабость — не в том, чтобы упасть, — убежденно ответила она. — А в том, чтобы не позволить себе подняться, с чужой помощью.

Он молчал. Смотрел на снег. И впервые за годы позволил себе не контролировать дыхание. Оно стало глубже. Человечнее. Лиза подошла ближе. На расстояние вытянутой руки. Нарушила пункт четыре целых одна десятая контракта, без слов. Просто оказалась рядом.

— Ваша мать… — начала она и замолчала.

Не знала, как продолжить.

— Она любила Пушкина, — мучительно поморщился Виктор. — Читала мне «Евгения Онегина», перед сном. Я не понимал половины слов. Но запомнил её голос. Звучание.

— Я тоже люблю Пушкина, — улыбнулась Лиза.

Он обернулся. Увидел не «носителя», не «партнёра по контракту». Женщину. Светлую. С мелкими кудрями. С ямочками на щеках даже в напряжении.

— Вы похожи на неё, — потрясенно прошептал он. — Не лицом. Душой.

Она кивнула. Так кивают волне. Без слов, но с признанием её силы.

Виктор протянул руку. Не коснулся её живота — слишком интимно. Положил ладонь рядом с её рукой. На край стола. Кожа к коже. Без слов и требований. Она не отстранилась. Перевернула ладонь. И их пальцы сомкнулись.