Книга Брак по контракту. Ребенок из хорошей семьи, страница 28 – Ляля Либерман

Замер. Подбирал слово. Анализировал варианты. Ни один не подходил.

— Я не уверен, какое здесь уместно выражение.

— Своенравны? — подсказала она с едва заметной улыбкой.

— Я не это имел в виду.

— Вот видите.

Она развела руками. Жест почти извиняющийся. Но в голосе — сталь.

— Вы снова теряетесь, когда речь идет не о цифрах.

Лиза встала. Движения плавные, без суеты и резкости. Она не хлопала дверями, не повышала голоса, не закатывала глаза. Эмоции, которых он так боялся, проявлялись у нее иначе. Не в истерике, а в кристальной, пугающей ясности. И что, в презрении?! Она его — презирала?!

— Я выполню все, что касается здоровья и медицинских рекомендаций. Буду соблюдать режим. Я — будущая мать. И не наврежу ребенку.

Помолчала. Потом, посмотрела ему прямо в глаза.

— Но решения, касающиеся моей семьи и личности, я принимаю сама. Это не обсуждается. Господин Виктор. Раз и навсегда.

Это была граница.

Не каприз или ультиматум. Не попытка манипуляции.

Факт.

Виктор смотрел на нее так, будто видел впервые. Не как на пункт три целых две десятых контракта. Или на средство для производства наследника. А то и на функциональный элемент его идеально выстроенной системы.

А как на человека с несгибаемым стержнем. Достоинством, которое невозможно купить. Ибо оно не продается. С правом выбора, не отменяющимся никакой бумагой, печатью, подписью.

В тот же день пришло сообщение из клиники.

Бабушка поправлялась. Медперсонал говорил профессионально, но Лиза услышала другое. Что не было сказано прямо: «Мы не гарантируем, сколько ей осталось. Но сегодня — хороший день».

— Я позвоню ей вечером, — решила Лиза. — Видеозвонок. Она захочет видеть меня.

— И меня, — добавил Виктор. — Она должна знать, что я за вас отвечаю.

Она обернулась. Не ожидала.

— Вы согласны?

— Да. Это… целесообразно. Информация о состоянии пациентки влияет на сроки выполнения контракта.

Слова прозвучали сухо, деловито. Но он не отвел взгляд и не спрятался за планшетом. Да и в кабинет не ушел.

Просто стоял и ждал ее ответа.

— Хорошо, — сказала она. — В семь вечера.

Связь была нестабильной. Экран мерцал, рассыпался на пиксели, собирался заново. Сквозь помехи проступала палата с мягким, успокаивающим светом. Белые стены, букет цветов на подоконнике. И кресло у окна.

В нем сидела Екатерина Петровна.

Прямая спина. Белые кружева на запястьях, выглаженные, накрахмаленные, идеальные. Седые волосы, собранные в аккуратный, тугой пучок. Взгляд, устремленный прямо в камеру, — ясный, острый, как у человека, который давно перестал бояться.

— Виктор Андреевич, — сказала она без предисловий. — Лизонька, оставь нас.

Не «здравствуйте». Не «рада вас видеть». Просто имя и отчество, произнесенные с той спокойной уверенностью, с какой старые аристократки приветствуют равных.

— Я рада наконец увидеть вас не в пересказе.

Он слегка склонил голову. Жест уважения, который не давался ему с другими людьми.

— Взаимно.

— Вы человек устроенный, — продолжила она, не сводя с него глаз. — Такие обычно пугаются того, что не укладывается в рамки.

Он не ответил. Просто сидел. Напряженный, как тетива лука. Пальцы сжаты в кулак, спина прямая, челюсть стиснута. Человек, готовый к удару.

— Вы не обязаны любить мою внучку, — проговорила бабушка. — И она это знает.