Книга Мир сотворяется раз…, страница 12 – Мария Ермакова

— Патамушта надо всё по графику делать! – возмутилась Птица. – Сначала мир, потом твари по паре. Посмотри на неё! – острый клюв нацелился прямо между лопаток Еве, собирающей цветы, ещё не съеденные Агнцем. – Вот, что это такое? Дитя неразумное! Ей до пубертатного периода, как мне до откладывания яиц! А ведь надо будет детей рожать!

— Вырастет, – вздохнул Отец и тоже посмотрел на ребёнка. В глазах его плескалась любовь. – Смотри, у неё волосы уже ниже лопаток. Такая красавица вырастет!

— Блондинка вырастет! – буркнула Птица. – А рожать ей от кого? М?

С Древа долетела неожиданная тишина, остановившая дрожь драгоценных листьев и полёт бабочек, мерно жующие божественные челюсти Агнца и ласку босых девчоночьих ножек, подаренную траве.

— Среди нас шпион! – заворчала Птица. – Глянь, Отец, на виртуальное ухо Диавола! Аж, облака потемнели. Нет, в такой обстановке работать нельзя! Щас!

Белое крыло накрыло мир колпаком. На миг сверкнуло золотым и лазоревым, и вот уже вместо травы делил пространство надвое песчаный берег. За спиной сидящих простиралась степная пустота, а до самого горизонта развернулось синим гудящим колоколом неспокойное полотно Океана. Ибо разговор был конфиденциален.

— Это ты во всём виноват, Отец! – Птица назидательно потрясла крылом перед носом собеседника. – Надо было канонически зачинать… тьфу, начинать! С самца надо было! И что мы теперь делать будем?

Проснувшиеся пенные щенки принялись преданно лизать мужские ступни и голени, и красные перепончатые лапы.

— Вот! – Птица ахнула на колени мужчины невесть откуда взявшуюся корявую книгу в коричневом переплёте, от которого явственно пахло старой кожей. – Читай! Тут чёрным по белому пером (моим, между прочим) написано – про ребро, про операцию, про трансплантацию в глину. Откуда оно вырезано? Видишь писано – из А‑да‑ма! А у нас что получается?

Мужчина виновато покосился на Птицу, а потом вдруг вспомнил лукавые голубые глазёнки, ямочки на щеках и звонкий смех маленькой девчушки. И в низких свинцовых облаках показалась прореха, плеснула горстью солнечный свет, в котором каждая пушинка в оперении Птицы заиграла тончайшей золотой проволочкой.

— Я что‑нибудь придумаю, Дух! – Отец потёр колени и тяжело поднялся. – Зуб даю. Змеиный!

— Зачем это мне такая инфекция? – изумилась Птица и потянула книгу под крыло, бормоча. – Вначале было слово… слово превратилось в книгу… книга превратилась в веру… вера превратится…

— …В слова… – грустно закончил Отец. – Когда‑нибудь. Но это я ещё не придумал!

Пенные валы, всю ночь грохотавшие о судорожно вздрагивающие скалы, утихли. Мерно накатывали на серый берег, замывали песку рваные раны, нанесённые ураганом, лениво шевелили кучи буро‑зелёных, резко пахнущих водорослей. Было холодно и покойно, словно мир уснул, чтобы никогда более не просыпаться, убаюканный плеском волн. На плоском камне, будто расколотом молнией на половины, лежала, раскинувшись, и спала без сновидений и тревог маленькая девочка, а на её белокурых локонах, будто на арфе, играл ветер. Лицо смотрящего на неё мужчины было печально, и вино любви в его глазах мешалось с виною, когда он погрузил в худенькое тельце руки и достал маленькую белую косточку, изотопно светящуюся в тусклом свете неяркого дня.