Книга Негодяйские дни, страница 31 – Мария Ермакова

Через несколько мгновений Мара, совершенно нагая, стояла в изголовье могилы, держа в руках кувшин, и смотрела, как откидывают крышку. Сладковатый запах гниения пополз по погосту. Труп когда-то высокого и крепкого мужчины вздулся, трупные пятна уже начали сочиться влагой.

Братья, воткнув лопаты в землю и открыв рты, наблюдали за Марой. Всякое они видели за проведенные с ней бок о бок годы. Но такое!.. Запах их не смущал, так же, как и Такайру - прищурившись, он следил за той, от которой не мог избавиться, как от наваждения, кошмарного сна.

Неожиданно Мара наклонилась к умершему. Мгновение смотрела в раздутое лицо, и холод струился от её тела, совершенного в призрачном лунном свете, из глаз, ставших совсем чёрными; вился паром из полуоткрытых губ. Резким движением она откупорила кувшин, тонкой струйкой облила жидкостью труп. Запах молодого вина крирских виноградников чуть разбавил тошнотворный аромат. Мара выпрямилась и требовательно протянула Такайре руку.

— Дай огняник!

Тот молча стянул с безымянного пальца левой руки массивный золотой перстень с рубиново-красным камнем. Простейшее заклинание, полнящее камень, могло поджечь хворост в костре или солому в амбаре. Подобными украшениями с не сложными заклинаниями широко торговала Йаги, ведь имперских магов после Чёрного шествия сохранилось больше, чем их коллег в других прибрежных странах, а полезные в быту безделушки стоили немало, принося в казну приличный доход.

Мара повернула камень, активируя заклинание. Искры упали на тело. Белое, неправдоподобно яркое пламя моментально обняло гроб, с низким гудением пожирая гадкую пищу. Оно было бездымным и почти не давало света. Лишь чётко очерченный круг вокруг могилы... И тени не пляшут безумные танцы на других надгробиях, и жар не опаляет людей, безмолвно стоящих вокруг.

Миг. И Мара шагнула в огонь. Коршун не успел ничего сделать. Оцепенев, стоял и смотрел, как белые языки окутывают тело коконом, как открывается женский рот в беззвучном крике, которому вторит гудение пламени и треск рассыпающихся в уголья сосновых досок. Первое побуждение - сделать шаг следом... И он сделал этот шаг, но холодное прежде пламя вдруг взревело, махнуло огненным рукавом, обдало жаром, от которого едва не вспыхнули волосы. Такайра отшатнулся. Что-то еще, кроме гроба и мертвеца, сгорало внутри белой стены. Что-то, что он не смог бы поименовать, но отчего вдруг заныло в том месте, где у людей должно было быть сердце. Коршун с изумлением сжал пальцами камзол на груди - этот красный, похожий на раздутую губку орган никогда ранее не давал знать о себе, оставаясь холодным и бесчувственным, ровно отбивая отмеренный Такайре ритм. И пытаясь разглядеть почти невидимое за белой стеной тело, он понял - как собаки понимают, что пришел их смертный час, и уходят от хозяев: в этом огне сгорали секунды, отведенные ему и Маре на то, чтобы быть вместе.

Огонь скрутился, свернулся, улегся у ног женщины, лизнув голени. Мара стояла на кучке пепла, по которой пробегали еще жаркие искры, но боли не ощущала. На её лице торжество расправляло крылья, сминало тени, уводило прочь всегдашнюю бледность. Глаза сияли полуночными звездами. Она коротко вздохнула, словно проснулась, вышла из очерченной золой границы, повторяющей контуры гроба. И принялась одеваться так буднично, словно только что встала из-под мужчины...