Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 268 – Мария Соник

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри — там, глубоко под сердцем, где ещё совсем недавно была только пустота, только лёд, только боль — разливается тепло. Оно поднималось откуда-то из солнечного сплетения, растекалось по венам, заполняло каждую клеточку тела. Горячее. Живое. Настоящее. Тепло, которое я запретила себе чувствовать. Тепло, в котором я себе отказывала. Тепло, которое теперь грозило захлестнуть меня с головой, и я не хотела ему сопротивляться.

— Ты идиот, — прошептала я, и мой голос дрогнул.

— Знаю, — кивнул он, не отпуская моих рук, не отводя взгляда.

— Ты безнадёжный, самовлюблённый, невыносимый идиот.

— Знаю. Всё так.

— И ты заключил пари на меня. На меня, Лайам! Ты поставил на кон мои чувства!

— Знаю, — его голос упал до шёпота, и в нём была такая боль, такое искреннее раскаяние, что у меня защипало в глазах. — И я никогда, никогда себе этого не прощу. Никогда себе этого не забуду. Я буду помнить об этом каждый день. Каждый день просить у тебя прощения. И каждый день доказывать, что я больше не тот дурак, что я изменился. Что ты меня изменила.

— Но ты спас меня от свадьбы, — сказала я, и это было признанием. Не вопросом — признанием. Признанием того, что он только что сделал для меня. Того, что он явился сюда, как рыцарь из древних легенд, и вырвал меня из лап дракона.

— Я бы спас тебя от чего угодно, — ответил он, и в его глазах вспыхнула такая яростная, такая обжигающая искренность, что у меня перехватило дыхание. — От кого угодно. Я бы перевернул весь мир, я бы ворвался в королевский дворец, я бы спустился в самые глубокие бездны, если бы это потребовалось. Потому что ты — моя. Даже если ты сама этого ещё не поняла.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Мягко. Нежно. Трепетно. Это был поцелуй, в котором было всё — его раскаяние, такое глубокое, что оно жгло. Его надежда, такая яркая, что она ослепляла. Его любовь — огромная, безусловная, всепоглощающая. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. И я ответила. На этот раз — без колебаний, без страха, без сомнений. Без той глупой, мешающей гордости, которая так долго держала меня в плену. Я ответила всем своим существом, всей своей израненной, истерзанной, но всё ещё живой душой. Я обвила его шею руками, запустила пальцы в его волосы — они были такими мягкими, такими шелковистыми, какими я их и представляла, — притянула его ближе, теснее, отчаяннее и поцеловала так, будто от этого зависела моя жизнь. Потому что, возможно, так оно и было. Потому что без этого поцелуя, без этого признания, без этого тепла моя жизнь была бы просто существованием.

Где-то позади нас — очень далеко, словно на другой планете, в другом мире, в другой вселенной — раздались аплодисменты. Я услышала, как леди ap'Шайн, с явным удовлетворением в голосе, сказала: «Наконец-то. Боги, наконец-то! Я уж думала, они никогда не разберутся». Как моя мать ахнула — то ли возмущённо, то ли радостно, я не разобрала, да и не важно это было. Как Сесиль, сестра Лайама, рассмеялась своим звонким, как колокольчик, смехом и захлопала в ладоши, пританцовывая на месте. Как Райан присвистнул — громко, залихватски, по-мальчишески, — и крикнул что-то одобрительное, что-то вроде «Давай, сестрёнка!». Но мне было всё равно. Абсолютно, совершенно, тотально всё равно. Весь мир — со своими правилами, сплетнями, условностями и ожиданиями — сузился до него. До Лайама ap'Шайна, который только что сказал, что любит меня. До биения его сердца, которое я чувствовала своей грудью. До вкуса его губ, который был вкусом свободы.