Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 172 – Мария Соник

— Это пройдет, — проговорила я вслух, глядя на свое отражение в мутноватом зеркале. Девушка в зеркале выглядела не очень убедительно. Щеки всё еще пылали, губы припухли, будто их и правда только что целовали, а глаза лихорадочно блестели. — Это просто привычка, Тайл. Ты привыкла видеть его каждый день. Ты привыкла слышать его дурацкий голос, видеть его дурацкую улыбку, чувствовать его дурацкое присутствие за спиной. Это просто психологическая инерция. Организм перестраивается. Ничего личного. Чистая физиология. Гормоны. Нейромедиаторы. Пройдет через день. Ну, через два. Обязательно пройдет.

Я резкими, злыми движениями начала одеваться. Застегнула мантию до самого горла, туго, словно она могла защитить меня от моих же собственных мыслей. Собрала волосы в тугой, до боли, хвост. Архимед, который к тому времени уже высунул голову из-под крыла, посмотрел на меня одним глазом. Он издал короткое, низкое «угу», и в этом звуке было столько скептицизма, сарказма и вековой птичьей мудрости, что я чуть не запустила в него расческой. Он всё понимал. Эта пернатая зараза всегда всё понимала.

— Даже не начинай, — прошипела я, нашаривая туфли. — У меня всё под контролем.

«Угу», — повторил Архимед еще более выразительно и демонстративно отвернулся.

В столовую я шла, печатая шаг, с твердым, как булат, намерением. Забыть. Это слово пульсировало в моем мозгу в ритме моих шагов. За-быть. За-быть. За-быть. Забыть вчерашний поцелуй на закате. Забыть, как его руки скользнули по моей талии, оставляя на коже огненные следы. Забыть его голос, его проклятый низкий, вибрирующий голос, который прошептал мне на ухо, прямо в раковину, отчего по позвоночнику побежали мурашки размером с кулак: «Ты была великолепна, Тайл». Забыть, забыть, забыть, как мантру, как заклинание, как единственное спасение. Я повторяла это про себя, шагая по гулкому утреннему коридору. Я даже придумала себе безупречный, спасительный план: позавтракать быстро, желательно в гордом одиночестве, схватить круассан, запить чаем и бежать. Потом пойти в библиотеку, найти самый темный, самый пыльный, самый заброшенный угол, зарыться в учебники по гербологии или теории магических потоков и не вылезать оттуда до самого вечера. Книги никогда меня не подводили. Книги были моими лучшими друзьями, моими защитниками. Книги не целовали тебя, застав врасплох, а потом не говорили с этой невыносимой, расслабленной улыбкой, что это была всего лишь «благодарность». Книги были безопасными. Книги были моей крепостью, моим бастионом, за стенами которого не существовало никаких сероглазых адептов боевого факультета с руками, созданными для того, чтобы сводить с ума.

Я распахнула тяжелую дубовую дверь в столовую. И замерла на пороге. Насмерть. Вкопанная.

Шум, гомон, звон посуды — всё это в один миг исчезло, обратилось в белый шум, в вату. Потому что Лайам ap'Шайн стоял у раздачи с подносом в руках и смотрел прямо на меня. Не просто смотрел. Он ждал. Всей своей позой, всем своим видом он излучал уверенность того, кто знает: ты придешь. Ты придешь именно сейчас, именно в это время, именно через эту дверь. Его глаза — серые, цвета грозового неба, теплые, с этими сводящими с ума золотыми искрами, пляшущими вокруг зрачка, — встретились с моими. Сцепились. Врезались. И на его губах, медленно, мучительно, расцвела та самая улыбка. Улыбка, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, а воздух вокруг становился горячим и вязким. Он выглядел… да уничтожат его боги, он выглядел не просто хорошо. Он выглядел так, будто сошел с полотна безумного художника, задумавшего изобразить само искушение. Идеально сидящая белая рубашка, закатанные до локтей рукава, открывающие сильные предплечья с проступающими венами. Вчерашняя щетина, которая делала его лицо еще более мужественным, еще более опасным.