Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 11 – Мария Соник

— А ты много демонов видел в своей жизни, герой? — выпалила я, срываясь на фальцет. Вилка с оглушительным звоном ударилась о край фарфоровой тарелки.

Он поднял на меня глаза. Медленно, лениво, с этой своей фирменной полуулыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось, скручивалось в тугой узел. Не от нежности, нет, упаси боги. От чистой, концентрированной, обжигающей, беспросветной ненависти.

— Видел. На летней практике. Прошлым летом. Боевое крещение, так сказать.

Тишина рухнула на столовую такой бетонной тяжестью, что, казалось, хрустальная люстра под потолком жалобно звякнула, а пламя свечей в канделябрах испуганно дрогнуло. Даже Райан перестал жевать и замер с открытым ртом.

— И сколько убил?

— Троих. Полноценных, класса «младший кошмар».

Слово упало в тишину, как раскаленный камень в стоячую воду, расходясь кругами священного ужаса и невольного восхищения. Трое демонов. Для девятнадцати лет — это не просто успех, это подвиг, о котором слагают баллады и пишут в учебниках. Райан рядом довольно засопел, поглаживая себя по груди — мой друг, моя гордость. Звезда, рядом с которой я даже не мерцала, а была просто черной дырой, поглощающей свет.

— Ну вот. — Лайам отправил в рот ложку супа, прожевал, проглотил, промокнул губы салфеткой. Выдержал драматическую паузу, словно опытный актер перед главной репликой в монологе. — А ты бы что делала, если бы на тебя демон напал? Ну, предположим, прорвется через линию обороны, пока мы, герои, будем заняты основной массой. Что бы ты сделала со своим «основным курсом магии», безупречным этикетом и умением поддержать беседу?

Внутри что-то оборвалось с мерзким, влажным хрустом, словно лопнула струна, натянутая до предела годами унижений и молчания. Обида, злость, чувство собственного вселенского ничтожества — всё вскипело разом и рвануло наружу, сметая все барьеры. Я посмотрела прямо в его смеющиеся, довольные глаза и сказала, чеканя каждое слово, словно зачитывая смертный приговор себе и ему:

— Умерла бы изящно. С вилкой в левой руке. Чтобы не нарушать этикет даже перед смертью.

Отец поперхнулся и закашлялся так, что покраснел до корней седых волос, стуча себя кулаком в грудь. Мать побелела как полотно, и даже толстый слой безупречной рисовой пудры не смог скрыть пепельного, землистого оттенка ее лица. Райан вытаращил глаза размером с чайные блюдца, забыв закрыть рот.

А Лайам… Лайам поперхнулся супом.

Впервые в жизни я выбила его из колеи. Впервые в жизни я увидела, как его непробиваемая, наглая самоуверенность дала трещину. Он зашелся в кашле, схватился за салфетку, прижал ее к губам, а потом… захохотал. Громко, раскатисто, искренне, запрокинув голову так, что стал виден тонкий, белый шрам на шее — память о прошлогодней схватке, о которой он так небрежно упомянул. Он хохотал до слез, выступивших в уголках глаз, до всхлипов, до того, что начал задыхаться. Мать испуганно переводила взгляд с отца на меня, не понимая, смеяться ей в унисон или срочно вызывать семейного лекаря и карету скорой магической помощи.

— Эйра, — выдохнул он, отсмеявшись и промокнув глаза салфеткой. Он смотрел на меня по-новому. С интересом. С каким-то странным, будоражащим, острым любопытством, от которого у меня мурашки табунами побежали по коже, а в животе что-то сладко и опасно сжалось. — А из тебя вышел бы неплохой боевой маг. Язык у тебя — загляденье. Острее моего ритуального клинка.