Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 78 – Юлий Люцифер

Севериан закрыл глаза.

Это ударило.

Она увидела.

И не пожалела.

Родовая сеть гудела вокруг. Стражники Селесты подняли оружие, но не решались броситься: Артарион стоял слишком близко, Ренн — слишком спокойно, а Элина держала письмо Марты, на которое все смотрели так, будто в нём была не бумага, а нож у горла Ордена.

— Порог я сломал бы, — сказал Ренн. — Сеть — нет. Нужен ключ или кровь рода.

— Кровь рода у нас есть, — сказала Селеста.

Она посмотрела на Элину.

— Даже вычеркнутая ветвь остаётся ветвью, если её правильно надрезать.

Артарион двинулся раньше, чем стражники.

Но Селеста была готова не к нему.

Она бросила на пол маленький стеклянный шарик. Тот разбился без звона, расплескав густой зелёный дым. Запах ударил мгновенно: горькие травы, те самые, что Элина пила годами “для цвета лица”, “для сна”, “для спокойствия”.

Тело узнало отраву быстрее разума.

Колени подогнулись.

Не полностью. Но достаточно, чтобы мир наклонился.

Артарион успел подхватить её за плечо — и на этот раз она не оттолкнула. Не могла.

— Что это? — резко спросил он.

Мира бы знала, подумала Элина нелепо.

Мира бы ругалась.

Селеста подошла ближе, но держалась за пределами удара Ренна.

— Всего лишь старая привычка. Её дар всегда засыпал от этого запаха.

Элина попыталась вдохнуть неглубоко, но поздно. Горечь уже была в крови. Ладонь с письмом онемела. Белые линии родовой сети стали ярче, увереннее, будто дом почувствовал, что сопротивление слабеет.

Артарион сжал её плечо.

— Смотри на меня.

Она попыталась.

Перед глазами плыло.

Селеста сказала:

— Отдайте письмо, Морвэйн, и я позволю вам уйти до того, как дом вспомнит вашу клятву полностью.

— Дом ничего не вспоминает, — выговорила Элина.

Слова давались тяжело.

Селеста повернулась к ней с интересом.

— Всё ещё споришь?

— Дом... хранит следы. Вы их используете.

Селестина улыбка стала тоньше.

— Марта тоже была способной. До определённого предела.

Элина почувствовала, как внутри, сквозь горечь трав, поднимается злость. Не бурная. Медленная. Тяжёлая. Как камень, который слишком долго лежал на дне и наконец сдвинулся.

Её всю жизнь усыпляли этой горечью.

Не только дар.

Её саму.

Каждый раз, когда она была слишком печальна. Слишком тревожна. Слишком жива. Ей давали чашечку из рук Селесты, и мир становился мягче, глуше, послушнее. Она называла это слабостью. Бездарностью. Сонливым характером. А это была работа.

Долгая.

Терпеливая.

И сейчас Селеста снова рассчитывала, что привычка окажется сильнее выбора.

Элина сжала письмо.

Пальцы почти не слушались.

— Вы ошиблись, — сказала она.

Селеста подняла бровь.

— В чём?

— Я больше не ребёнок, который думает, что горькое пьют для пользы.

Она резко разорвала рукав платья у запястья зубами и прижала голую кожу к письму Марты.

Не ради красивой магии.

Ради следа.

Бумага помнила руку матери. Чернила помнили спешку. Щётка, спрятанная у неё за поясом, помнила сто движений по волосам и одно спрятанное предупреждение. Всё это не говорило, не требовало, не вело. Просто было.

И Элина выбрала держаться за это, а не за запах Селестиной отравы.

Серые линии проступили на коже.

Не вспышкой. Не чудом.

Как ожог, который наконец перестал скрываться.

Белая сеть дома дрогнула.

Селеста шагнула назад.

— Невозможно.

— Вы слишком долго учили меня засыпать, — сказала Элина. — Но не учили умирать по приказу.