Книга Пятый телохранитель. Часть 4, страница 24 – Анна Вэйли

— А если наоборот?

— Тогда возьму вину на себя.

— Как благородно.

Я выдернула первый жесткий хвостик. Из земли вылез длинный белый корень, горизонтальный и цепкий, без всякого намека на морковку. Выдернула второй — то же самое. Третий — то же. Теория подтверждалась, и Артем смотрел на меня с ухмылкой, которая означала, что он всегда прав.

— Не смей, — предупредила я.

— Я молчу.

— Ты молчишь и ухмыляешься. Это хуже, чем если бы ты сказал.

— Это мой вклад в прополку. Моральная поддержка.

Мы работали каждый со своей стороны грядки. Теплая рыхлая земля пахла так, как пахнет только земля, когда ковыряешься в ней руками — сыро, сладко и слегка противно. Я выдергивала сорняки и складывала в кучку. Руки покрывались грязью.

Артем помогал. Мышцы на его предплечьях двигались, когда он тянул сорняк, на виске блестела капля пота от жары. Он вытирал лоб тыльной стороной ладони, оставлял грязную полосу и не замечал. Я замечала. Я замечала все — как напрягаются его пальцы, когда корень не поддается, как он хмурится от солнца, как футболка натягивается на спине, когда он наклоняется. Я стояла на коленях в чужом огороде и откровенно пялилась на своего мужчину поверх морковных хвостиков. И мне было абсолютно не стыдно.

Грядка была узкая, мы работали навстречу друг другу, и расстояние сокращалось с каждой выдернутой травинкой. Когда между нами осталось полметра, наши руки начали сталкиваться. Его пальцы задевали мои, теплые о теплые, и мы оба делали вид, что это случайно. К третьему разу уже не старались.

Его рука накрыла мою на каком-то сорняке. Мы оба потянули одновременно. Я улыбалась, а его перемазанные землей пальцы все еще лежали на моих, и он не убирал их. Мне от этого прикосновения было жарче, чем от солнца.

— Тут что-то шевелится, — замерла я над подозрительным листом.

Артем перегнулся через грядку. Его лицо оказалось в двадцати сантиметрах от моего, и я видела каждую ресницу, грязную полоску на лбу, темные сощуренные от солнца глаза. Он посмотрел на лист и двумя пальцами снял с него толстую зеленую гусеницу.

И поднес к моему лицу.

— Убери!

— Она безобидная. Посмотри, какая красивая.

— Лебедев. Если ты положишь эту тварь на меня, я выдерну всю твою морковку.

— Мою морковку, — повторил он. Голос стал ниже, а в глазах появился тот самый темный блеск, от которого у меня загорелись уши. Он держал гусеницу в двадцати сантиметрах от моего носа и смотрел на меня так, будто гусеница была предлогом, а не причиной.

У меня запылали щеки, и я отвернулась, но поздно.

— Опять, — усмехнулся он. — Ермолова, это уже второй раз за два дня. В реке было от заката, а сейчас от чего? От морковки?

— Мне жарко.

— На грядке, в тени. Тебе жарко от морковки.

— Лебедев, у тебя три секунды, чтобы убрать эту тварь от моего лица, или я выдерну все, что ты посадил.

— Я ничего не сажал. Я только полол. И меняла тему ты раньше изящнее.

Я швырнула в него комком земли и попала в плечо. Он увернулся, засмеялся и отпустил гусеницу в траву, а потом вернулся к своей стороне грядки. Я видела, как он улыбается в землю и как его плечи вздрагивают от сдерживаемого смеха. Мне нравилось, что я могу рассмешить его.

Мы возились еще час. Солнце поднималось, становилось жарче. Артем стянул футболку, бросил на траву и работал без нее. Я выдергивала сорняки и смотрела на его спину, на лопатки, которые двигались под кожей, на капли пота, скатывающиеся по позвоночнику. Мне нерационально хотелось прислониться к этой спине, и от этой мысли я выдернула морковку вместо сорняка.