Книга Эхо нашего лета, страница 2 – Эвелин Грин

Ком подступил к горлу так внезапно, что Лена задохнулась. Она прижала ладонь ко рту, жмурясь. Только не плакать. Не сейчас. Ты сильная, Лена, ты со всем справишься.

Внутри было темно и сыро. Тусклый свет с улицы едва пробивался сквозь грязные стекла. Лена нащупала выключатель на стене, щелкнула им. Ничего не произошло. Электричество давно отрезали за неуплату.

Она достала телефон и включила фонарик, разрезая полумрак тонким лучом света.

Магазин умирал. Это было очевидно с первого взгляда. Когда-то гордость отца, бесконечные ряды дубовых стеллажей, теперь были покрыты строительной пленкой и толстым слоем серой пыли. С потолка в правом углу свисали лохмотья отсыревших обоев — крыша протекала, судя по всему, не первый месяц. На полу стояли пластиковые ведра с застоявшейся, почерневшей дождевой водой. Паркет вздулся горбами.

Лена медленно шла между рядами, касаясь кончиками пальцев холодной пленки. Вот здесь, на пуфике у окна, она читала Жюля Верна, пока отец спорил с покупателями о переводах Данте. А здесь, за кассой, стояла банка с мятными леденцами...

Ее взгляд упал на массивный рабочий стол в глубине зала. На нем, придавленная потемневшей медной лупой, лежала открытая тетрадь учета. Почерк отца — размашистый, торопливый. Последняя запись была сделана за день до его смерти.

Лена провела рукой по спинке отцовского кресла. Оно было холодным.

— Что же ты наделал, пап... — сорвалось с ее губ. Голос эхом отразился от высоких потолков и растворился в сырости.

Ей нужно было оценить масштабы катастрофы. Вызвать оценщика, найти бригаду, которая согласится работать быстро и недорого. Лена вытащила из сумки блокнот, профессиональной привычкой архитектора пытаясь перевести эмоции в цифры и квадратные метры.

Замена напольного покрытия — 40 квадратов. Штукатурка. Крыша...Вдруг где-то в глубине здания, в подсобном помещении, раздался глухой стук. Словно на пол упало что-то тяжелое.

Лена замерла. Сердце пропустило удар и забилось где-то в районе ключиц. Она крепче сжала телефон, направляя луч фонарика в сторону темного коридора, ведущего на склад.

Скрипнули половицы. Кто-то уверенно шел к ней.

— Кто здесь? — голос Лены дрогнул, выдав ее страх, несмотря на попытку звучать властно.

Шаги стихли. Из темноты коридора показалась высокая фигура. Мужчина.

Лена инстинктивно сделала шаг назад, наткнувшись спиной на край книжного стеллажа. Луч ее фонарика скользнул по пыльным рабочим ботинкам, потертым джинсам, испачканным в белой шпаклевке, плотной фланелевой рубашке и остановился на лице.

Воздух в легких Лены превратился в стекло.

Она не могла дышать. Не могла отвести взгляд. Фонарик в ее руке дрогнул, опускаясь ниже, чтобы не слепить его, но и той секунды хватило, чтобы мозг безжалостно узнал каждую черту.

Он стал шире в плечах, грубее. Линия челюсти заострилась, покрытая легкой, небрежной щетиной. Волосы, которые она когда-то в шутку трепала на ветру, теперь были коротко и практично подстрижены. Но глаза... Эти пронзительные, серо-стальные глаза, напоминающие предштормовое море, остались прежними.

Марк.

Ее лучший друг. Ее первая и самая болезненная потеря. Человек, которому она не звонила десять лет, и который ни разу не позвонил ей.

Он стоял в трех метрах от нее, держа в одной руке строительную рулетку, а в другой — потертый планшет с зажимом для бумаг. Выражение его лица не изменилось ни на йоту. Ни удивления, ни радости, ни гнева. Только глухое, холодное спокойствие, от которого по спине Лены побежали мурашки.