Книга Эхо нашего лета, страница 109 – Эвелин Грин

Утро субботы встретило город не рассветом, а сплошной серой стеной ливня и воем ветра, который сотрясал оконные рамы «Маяка» с такой силой, что, казалось, стекла вот-вот не выдержат. Но внутри магазина царила абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием гирлянд и мерным гудением кофемашины.

Лена стояла перед большим зеркалом в подсобке, которую они наспех превратили в гримерную. На ней было то самое платье из плотного льна цвета морской пены. Никаких корсетов, никаких сложных причесок. Ее волосы были собраны в небрежный, мягкий пучок, из которого выбивались несколько влажных от морского воздуха прядей. Она смотрела на свое отражение и не узнавала ту испуганную, загнанную женщину, которая давно приехала в этот город с чемоданом и разбитым сердцем. Сейчас из зеркала на нее смотрела хозяйка своей жизни. Спокойная. Сильная. Счастливая.

Дверь тихонько скрипнула. Вошла Оля, неся в руках букет из полевых цветов, эвкалипта и веточек сосны, перевязанных простой бечевкой. — Ну что, невеста? — прошептала она, и в ее глазах блестели слезы. — Ты выглядишь... ты выглядишь как само море. Дикое и прекрасное.

— Спасибо, Оля, — Лена взяла букет, вдыхая терпкий, хвойный аромат. — Как там наши гости? — Михаил Сергеич уже на месте, греется коньяком и ворчит, что в его молодость шторма были «правильнее». Тимур... — Оля улыбнулась, — Тимур стоит у арки, как почетный караул. Он эту коробочку из рук не выпускает, даже когда я предлагала ему круассан.

Лена рассмеялась, и этот звук легко растворился в шуме бушующего за окном океана. — Пойдем. Пора.

Она вышла в основной зал, и время словно замедлило свой бег.

Два средних стеллажа были отодвинуты, освобождая пространство. Посреди зала, прямо перед огромным панорамным окном, за которым в бешеном танце кружились серые волны и пена, стояла дубовая арка. Гирлянды отбрасывали на дерево теплый, золотистый свет, создавая ощущение защищенного, священного кокона посреди хаоса.

И под этой аркой стоял Марк.

Он был в простой темно-синей рубашке, застегнутой на все пуговицы, с закатанными до локтей рукавами. Никакого галстука, никаких лишних деталей. Только он, его широкие плечи и тот самый взгляд, который приковал ее к себе десять лет назад и не отпускал с тех пор ни на секунду.

Когда он увидел ее, его дыхание на мгновение перехватило. Он не шелохнулся, но Лена увидела, как напряглись мышцы на его шее и как потемнели его серые глаза. В этом взгляде не было пафоса или театральности. В нем была абсолютная, первобытная принадлежность.

Рядом с ним стоял Тимур. Парень был в чистой, выглаженной рубашке, которую, судя по всему, ему помогла выбрать мать. Его волосы были аккуратно зачесаны, а в руках он сжимал дубовую шкатулку так, будто это было ядро атомной бомбы. Увидев Лену, он выпрямился, и на его лице расцвела робкая, но искренняя улыбка.

Михаил Сергеич, стоявший чуть поодаль с тростью в руке, откашлялся, привлекая внимание. — Ну что, молодые? Погода за окном, конечно, не для пикника, — его голос, хрипловатый и басовитый, наполнил зал, перекрывая шум ветра. — Но старый маячник скажет вам одну вещь: настоящий свет проверяется не в штиль, а в самую лютую бурю. Вы построили свой маяк. И сегодня мы просто поставим на нем последнюю, самую главную лампу.