Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 2 – Елена Соболь

Полное.

Почти полное.

Голова низко.

Все идет быстро.

— В родзал, — сказала я коротко.

Милана снова вцепилась в меня.

— Нет... нет... подождите... мне страшно...

— Бояться уже поздно. Теперь рожаем.

Она всхлипнула, и в этом всхлипе было столько девичьего отчаяния, что я — как всегда в такие моменты — на долю секунды увидела не взрослую женщину, а ребенка, которого сейчас грубо, кроваво, навсегда переводят в другой разряд существ.

Мать.

В родзале белый свет бил прямо в лицо. Аппараты, стол, стерильные укладки, быстрые руки, короткие команды. Мир сузился. Так всегда бывает, когда начинается главное: исчезают биографии, цены сумок, должности мужей, обиды, возраст, макияж. Остается только работа тела и тех, кто рядом.

Милана рожала тяжело не по показателям — по нерву.

Тонкая, испуганная, избалованная хорошей жизнью, в которой, как мне почему-то сразу показалось, ей редко отказывали и редко оставляли один на один с настоящей болью. Такие женщины часто ломаются не физически — морально. Им страшнее не кровь, а утрата контроля.

Я держала ее голосом.

— Не зажимай плечи.

— Смотри на меня.

— Дыши.

— Молодец.

— Еще.

— Не кричи в потолок, кричи в работу.

— Давай, Милана. Еще немного.

Она выла. Потом просила прощения. Потом снова выла. Хватала меня за рукав. Шептала: “Я не могу”, “я сейчас умру”, “позвоните ему”, “господи, как больно”, “мамочка”.

Мамочка.

Иногда женщины в родах зовут мать раньше, чем называют отца ребенка.

Я видела это сотни раз.

И каждый раз внутри тихо ломалось что-то очень древнее.

— Влада Сергеевна, потуга, — сказала акушерка.

— Вижу.

Я посмотрела вниз — и мир привычно сузился до той точки, где начинается чужая новая жизнь.

— Милана, слушай меня. Сейчас не кричишь, сейчас работаешь. Слышишь? Еще раз — и выводим голову.

Она закричала так, что голос сорвался почти до хрипа.

Потом потужилась.

Потом снова.

И в следующую секунду головка пошла.

— Вот так. Хорошо. Еще. Не бросай.

Она рыдала.

Настояще.

Без стыда.

Без лица.

Только боль и ужас.

Я вдруг поймала себя на дикой, постыдной мысли: какая маленькая. Какая хрупкая. И какая, наверное, любимая кем-то до безумия, раз всю эту красоту столько лет берегли от реальности. И почему-то именно эта мысль отозвалась во мне странным уколом злости.

Потому что меня никто не берег.

Меня любили по-другому.

Сытно.

Тяжело.

Собственнически.

Щедро.

Но не бережно.

— Еще, Милана! Еще!

Она вскрикнула, выгнулась, и мальчик скользнул мне в руки — теплый, мокрый, тяжеленький, сразу яростно живой.

Сын.

Я даже не знаю, почему поняла это прежде, чем кто-то сказал вслух. Может, профессиональный взгляд. Может, просто потому, что мальчики в руках всегда ощущаются как-то иначе, будто мир вокруг них сразу начинает дышать мужскими ожиданиями.

Он закричал — высокий, сердитый, настоящий.

И Милана заплакала так, словно только что ей вернули жизнь вместе с ее собственным телом.

— Кто?.. — хрипло выдохнула она. — Кто?..

Я подняла глаза.

— Сын.

Ее лицо изменилось мгновенно.

Словно боль, страх, разорванность — все отступило на шаг перед одним этим словом.

Сын.

— Господи... — прошептала она. — Он... он будет так счастлив...

Я не ответила.

Только передала ребенка неонатологу и поймала себя на внезапном, почти болезненном ощущении: меня почему-то задела не сама фраза, а интонация.