Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 7 – Елена Соболь

Ей было шестнадцать, и она давно научилась видеть то, что младшим еще не по возрасту.

— Смена была тяжелая, — ответила я.

Это была правда.

Просто не вся.

Тася нахмурилась.

— Ты бледная.

— Спасибо, очень поддержала.

Я пыталась улыбнуться.

Даже почти получилось.

И вот это было самым жутким:

после всего я все еще умела стоять у собственной кухни и делать вид, что все в порядке.

Женщины вообще очень талантливы в выживании внутри распада, если рядом дети.

— Папа дома? — спросила Поля.

Вопрос ударил неожиданно остро.

— Нет, — сказала я. — Он... по делам.

Почти не соврала.

Почти.

Мира подняла на меня глаза.

Очень внимательно.

Слишком внимательно.

Я поняла: что-то в моем лице уже не складывается в норму.

Но времени расползаться не было.

Нужно было собрать девочек, отправить в школу, прожить это утро так, чтобы они не захлебнулись чужой взрослой катастрофой до звонка на первый урок.

Я делала все механически:

бутерброды,

проверка формы,

подпись в дневнике,

Полины колготки,

Тасин рюкзак,

Мирина флешка с презентацией.

И все это время где-то на заднем плане мозга стояла одна-единственная, ритмичная, как капельница, мысль:

У Гордея есть сын.

У Гордея есть сын.

У Гордея есть сын.

Не просто ребенок на стороне.

Не абстрактная измена.

А именно сын.

Тот, о котором он, как оказалось, действительно мечтал.

Тот, которого я не родила.

После того как девочки уехали, дом опустел.

И вот тогда тишина навалилась по-настоящему.

Я прошла на кухню, налила себе воды и не смогла сделать ни глотка.

Телефон лежал на столе экраном вниз.

Я боялась его трогать.

Но в то же время ждала, что он оживет.

Он ожил.

Сообщение от Гордея:

Нам нужно поговорить. Я буду дома через час.

Никакого “прости”.

Никакого “ты как”.

Никакого “объясню”.

Я перечитала сообщение.

Потом еще раз.

Потом перевернула телефон экраном вниз снова.

Нужно поговорить.

Какой удобный, мужской, деловой глагол.

Как будто ночью в роддоме мы не увидели голую правду, а столкнулись с досадным управленческим сбоем.

Через сорок минут приехала его мать.

Вот уж кого я не ждала так рано — и именно поэтому не удивилась.

Белла Аркадьевна входила в любой дом так, будто не просто пришла, а оценила пространство на соответствие своему представлению о должном.

Стройная, безупречно уложенная, в дорогом пальто цвета мокрого графита, с лицом женщины, которая прожила жизнь в убеждении, что вкус и порода освобождают от необходимости быть доброй.

— Влада, — сказала она в холле. — Ты дома.

— Какая неожиданность.

Она скользнула по мне взглядом.

Не как свекровь по невестке.

Как инспектор по объекту, на котором обнаружили аварию.

— Нам надо поговорить до приезда Гордея.

Я медленно закрыла входную дверь.

— Вы уже в курсе?

— Да.

Конечно.

Разумеется.

Волк никогда не приходит один.

У него всегда стая.

— И что же вы хотите мне сказать? — спросила я.

Белла Аркадьевна сняла перчатки.

— Что истерики сейчас никому не помогут.

Я посмотрела на нее.

Очень долго.

— Я еще не успела устроить истерику, а вы уже привезли готовую инструкцию, как мне себя вести?

Она чуть поджала губы.

Малозаметно.

Но я знала этот жест.

Он всегда означал раздражение на то, что собеседник оказался не таким мягким, как хотелось.

— Влада, будь взрослой женщиной.

Я усмехнулась.

— Очень интересно. Продолжайте.