Книга Измена. Шипы, страница 61 – Елена Валерьева

Не «давайте поговорим».

Не «не переживайте».

Не «мужики козлы».

Просто: могу сделать чай.

Как действие.

Как пауза.

Как человеческое присутствие.

— Хочу, — сказала тихо.

Мы сидели потом у него во дворе, за простым пластиковым столом, и пили этот действительно не слишком вкусный чай. Арчи лежал у моих ног, довольный как дипломат, устроивший мирные переговоры. Егор почти не спрашивал. И я за это была ему благодарна сильнее, чем за ступень.

— У вас дети? — спросила я сама, чтобы не говорить о себе.

Он покачал головой.

— Не случилось.

Без тяжести. Без попытки вызвать сочувствие. Просто факт.

— Вы были женаты?

— Был.

Я повернула голову.

Он смотрел куда-то мимо забора.

— Давно.

— Развелись?

— Да.

— Тоже измена?

Спросила — и сразу стало неловко. Как будто лезу в карман.

Но он не обиделся.

Даже усмехнулся коротко.

— Нет. Там скучнее. Люди иногда просто заканчиваются друг для друга.

Я опустила взгляд в чашку.

А ведь это, наверное, даже страшнее. Не удар. Не кровь. А тихое окончание.

— А у вас не скучно, да? — спросил он очень спокойно.

Я чуть не рассмеялась.

— Боюсь, да.

Он кивнул.

И ничего больше.

Человеку, который умеет не добивать вопросами, вообще цены нет.

Когда я уходила, он сказал только:

— Если станет совсем паршиво, приходите. Чай, правда, лучше не станет. Но посидеть можно.

Я улыбнулась.

— Спасибо.

— Не за что.

И уже ночью, лёжа в кровати, я поймала себя на мысли, что весь день думала о рождении чужого ребёнка — но не утонула в этом.

Потому что рядом оказался кто-то, кто не требовал от меня быть ни сильной, ни слабой.

Просто живой.

Сын оказался маленьким и очень громким.

Миша орал так, будто с первой минуты жизни был глубоко не согласен с устройством мира. Может, честнее нас всех, если подумать.

Первые дни после роддома были похожи на затянувшуюся ночную аварию.

Мы почти не спали.

Лиза плакала то от усталости, то от молока, то просто потому, что ребёнок опять не брал грудь как надо.

Я ходил как пьяный, путая время, бутылочки, пелёнки, подгузники.

Квартира пропахла смесью, детским кремом, потом и отчаянием.

А потом начались колики.

Я раньше думал, что слово «колики» — это что-то бытовое. Ну, животик болит. Подумаешь.

Ничего я не знал.

Колики — это когда маленький человек орёт так, будто внутри у него раскалённая проволока. Когда он поджимает ножки, краснеет, выгибается, а ты стоишь рядом взрослый, сильный, supposedly всё решающий, и не можешь ничего. Вообще ничего.

На третью такую ночь Лиза сорвалась.

Миша кричал уже больше часа. Она держала его на руках, качала, шептала, потом плакала сама, потом злилась, потом снова качала.

— Он меня ненавидит, — сказала вдруг.

— Не говори ерунду.

— Это не ерунда! — выкрикнула она шёпотом, чтобы не напугать ещё сильнее. — Он только со мной так! Я, наверное, всё делаю неправильно! У меня молоко плохое! Я нервная! Я плохая мать!

Ребёнок зашёлся ещё выше. Я забрал сына на руки, но он у меня орал не меньше.

В квартире было три часа ночи, ад и бессилие.

И вот тогда я сделал то, чего, наверное, не должен был делать.

Позвонил Вере.

Я стоял на кухне с кричащим младенцем на руках, Лиза рыдала в комнате, а телефон в моей ладони казался последней нитью к человеку, который уже проходил это всё и умел не тонуть.