Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 40 – Екатерина Мордвинцева

Я вспомнила. Мы действительно заблудились. Шли по лесу несколько часов, уже темнело, и мы начали паниковать. Все, кроме Маши. Она стояла посреди поляны, смотрела на деревья, на солнце, на тени, а потом сказала: «Нам туда». И мы пошли. И вышли к дороге через двадцать минут.

— Она всегда умела находить выход, — сказала Инга тихо.

— И сейчас найдёт, — добавила Ольга, поднимая голову. — Она найдёт.

Мы молчали, и в этой тишине было что-то такое, что сближало нас больше, чем любые слова. Мы думали об одном и том же. Мы боялись одного и того же. Мы надеялись на одно и то же.

— Давайте что-нибудь сделаем, — сказала я. — Что-то, что покажет, что мы их ждём.

— Например? — спросила Даша.

— Не знаю. Зажжём свечу. Или просто посидим в тишине. Помолчим о них.

— Это как молитва? — спросила Инга.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Может быть. Просто... я хочу, чтобы они знали, что мы здесь. Что мы ждём. Что мы не сдаёмся.

Ольга встала с колен и подошла к тумбочке. Там стояла маленькая ваза, в которой Марья Ивановна держала свои хризантемы. Ольга вынула цветы и поставила вазу на середину тумбочки.

— Свечи нет, — сказала она. — Но есть зажигалка. И есть... — она порылась в пакете, который принесла Даша, и достала маленькую упаковку чайных свечей. — Это я купила, когда ехала сюда. Не знаю, зачем. Просто...

— Поставь, — сказала я.

Ольга зажгла свечу и поставила её в вазу. Маленький огонёк задрожал, отбрасывая тени на стены, и палата наполнилась мягким, тёплым светом.

Мы смотрели на пламя, и каждый думал о своём. Я думала о Маше, которая всегда была главной. О Жене, которая мечтала о солнце. О Лере, которая смеялась громче всех.

— Я не умею молиться, — сказала Даша тихо. — Я никогда не умела.

— Я тоже, — ответила Инга. — Но сейчас... мне кажется, это неважно.

— Что неважно? — спросила Ольга.

— Умеешь ты или нет. Главное — веришь.

Я смотрела на свечу, и мне казалось, что её пламя — это наш маленький маяк в темноте. Маяк, который укажет путь тем, кто потерялся в океане.

— Пусть они вернутся, — сказала я. — Пусть они будут живы. Пусть они знают, что мы их ждём.

— Пусть вернутся, — повторила Инга.

— Пусть, — прошептала Даша.

— Пусть, — сказала Ольга.

Мы сидели в темноте, глядя на маленький огонёк, и молчали. И в этой тишине было что-то большее, чем слова. Что-то, что не умещалось в молитвы и обещания.

Надежда.

Мы держались за неё, как утопающие держатся за спасательный круг. Мы не знали, есть ли у этой надежды основание. Мы не знали, услышит ли нас кто-нибудь. Мы не знали, есть ли смысл в том, что мы делаем.

Но мы делали.

Потому что больше нам нечего было делать.

* * *

Свеча горела долго.

Мы сидели и смотрели на неё, пока пламя не начало мерцать, предвещая, что воск скоро закончится. За окном совсем стемнело, и в палате было тихо — только наше дыхание и редкие звуки из коридора.

— Мне пора, — сказала Инга первой. — Завтра на работу. Но я приеду после смены.

— Я тоже, — добавила Даша. — Может быть, к тому времени будут новости.

Ольга молчала. Она всё ещё сидела на коленях у моей кровати, и я чувствовала, как она не хочет уходить.

— Оль, — я погладила её по голове. — Ты тоже иди. Отдохни.

— Я не хочу отдыхать, — сказала она. — Я хочу быть здесь. С тобой.

— Я здесь не одна, — я улыбнулась, хотя улыбка вышла слабой. — У меня есть Марья Ивановна. И Саша. И вы. Я справлюсь.