Книга Мороз и Солнце(ва). Проект Северное сияние, страница 21 – Татьяна Любимая

И у нее получается. С четвертой попытки, с помощью меня, Михалыча и Шурика, тяжелая конструкция снимается и осторожно опускается на пол. Настя садится рядом с ней на корточки, сметает пыль с одной из стеклянных подвесок, и на ее лице расцветает улыбка победителя. Триумфальная, ослепительная. От нее становится странно тепло. Физически тепло, будто кто — то прибавил мощность в котле.

Рыжая замечает мой взгляд. Улыбка гаснет, сменяется настороженностью. Она ждет очередной колкости про «идиотизм», даже бровь слегка вздергивает, безмолвно спрашивая: «Ну, давай уже, жги».

Я ничего не говорю. Просто смотрю. И вижу, как по ее щекам, испачканным пылью и сажей, расплывается легкий румянец. Она отворачивается и снова уходит в работу, но движения становятся более резкими, смущенными.

Этот румянец... Он обезоруживает сильнее любой ее ярости. Он доказывает, что она меня видит… как мужчину. И это осознание опаляет меня изнутри, как тот самый чай, что она пила с таким блаженством.

Она раздает задания, спорит с парнями о том, куда поставить тот или иной предмет мебели, указывает девчонкам, что еще нужно помыть или протереть.

Ее мозг работает с бешеной скоростью, превращая хаос в концепцию. Это гений. Не отполированный в институтах, а дикий, природный, интуитивный. Она видит душу этого места. То, чего никогда не смог бы увидеть я со своими расчетами и финансовыми графиками.

Я пришел сюда контролировать, обезопасить, минимизировать убытки, а теперь стою, завороженный, и наблюдаю, как творит Рыжее чудо. Как она вдыхает жизнь в эти стены одним лишь своим присутствием, своей упрямой, нелепой, прекрасной верой в то, что в этом доме можно жить.

Это восхитительно. Это безумно раздражает. Это... пугает. Потому что я начинаю верить ей. Начинаю видеть этот дом ее глазами. И понимаю, что рушить то, что столько времени стояло бельмом в моем глазу, нельзя.

Она поднимается на второй этаж, слышу ее звонкий командный голосок там.

Ловлю на себе загадочный взгляд Михалыча.

— Что? — спрашиваю.

— Хороша девка, — кряхтит он, усмехаясь в белую бороду. — Пацаны уже всю с ног до головы облизали.

Да? Вот блин. Я не заметил. Потому что сам без конца пялился только на Настю. А потом вспоминаю, что Шурик крутился постоянно возле Насти. Ах ты… хорек!

— Обед и перерыв до четырех часов, — объявляю всем. Пусть отдохнут. Работы сделали много.

Все уходят в мой отель. Шурик задерживается, делая вид, что чистит обивку пуфика. Давлю его взглядом. Молодец, понятливый, сбегает.

Я жду Настю, а ее все нет и нет. Уснула она там, что ли.

Поднимаюсь тоже с намерением пригласить ее отобедать в моей кампании. Надо нам дружить в конце концов. По — соседски.

Стук шагов глухо звучит, поднимаясь к потолку. Мне кажется, я слышу эхо.

— Настя! Анастасия! — зову, заглядывая в каждую комнату.

Пусто.

Остается последняя комната. Дверь приоткрыта. И оттуда доносится не то вой, не то плач.

Поранилась? — сжимается мое сердце. Учитывая, как эта девчонка притягивает к себе неприятности, неудивительно.

Но то, что я вижу, переступая порог комнаты, заставляет меня замереть истуканом.

Мороз

Настя сидит на полу, прислонившись спиной к голой стене и поджав колени. Вся сжалась в комок, словно раненая птица. То ноет с подвываниями, то, пытаясь сдержать истерику, тихо всхлипывает.