Книга Не мой формат, страница 49 – Кира Северина

Она ответила сдавленным криком, и я почувствовал, как её тело сотрясается в оргазме.

Это стало последней каплей. Я с силой толкнул её в себя и застыл, изливаясь в ней так, будто отдавал не только сперму, но и часть души.

Мы рухнули на кровать, тяжело дыша. Я лежал на ней, не в силах пошевелиться, слушая, как стучит её сердце под моей ладонью. Оно билось так же часто, как моё.

— Максим, — прошептала она через минуту. — Я ненавижу их заэто.

Я приподнялся на локте, посмотрел ей в лицо. По щекам текли слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так, что у меня снова перехватило дыхание.

— Я тоже, — сказал я и поцеловал её.

На этот раз медленно, по-настоящему.

То, что я хотел сказать, я не сказал.

Рано.

Но она, кажется, услышала и так

От автора:

Ну вот, говорила же: может, выложу, а может, придержу до понедельника. Не придержала. Не удержалась. Сижу, понимаете ли, культурно пью чай — а в голове Макс смотрит на эту красную лампочку и рычит «пусть смотрят». Ну как такое до понедельника дотерпеть?

Так что ловите внеплановый выходной подарочек — и сразу от его лица, чтобы вы наконец услышали, что творится в голове у этого наглеца. (Спойлер: там давно один сплошной хаос по имени Ника.)

Осторожно, глава горячая. Если читаете в транспорте — сделайте вид, что это рецепт борща. Очень, очень страстного борща.

Жду ваших «ого» в комментариях. А в понедельник — перетасовка. И вот там я уже точно никого не пощажу.

Ваша Кира.

Проснулась я с метками.

Не фигурально.

На шее, на ключице, на внутренней стороне бедра — следы, которые к вечеру расцветут синим и которые ни один тональник «слоновая кость» не замаскирует.

Макс постарался. Методично.

С мрачным упорством человека, который ставит печать на документе, чтобы потом нельзя было отвертеться.

Я лежала, смотрела в потолок и пыталась осмыслить, что вчера со мной случилось.

Это был не секс «один раз, чтобы отпустило». Это вообще было не про «отпустить».

Вчера он брал меня так, будто за окном и правда конец света, будто перетасовка — не перестановка пар, а буквально апокалипсис, и у нас осталась одна ночь, чтобы вписать друг друга куда-то, откуда не стирается.

Без нежности — нежность была потом. Сначала былголод. Отчаянный, злой, в четыре руки.

«Запомни, как ты кричишь моё имя. И в понедельник, когда тебя коснётся кто-то другой, ты вспомнишь меня».

Япомнила. О, я помнила всё. Тело помнило за меня даже там, где разум малодушно просил забыть.

А ещё я помнила одно слово.

Он обронил его — обронил и сам перепугался. «Влюблённый».

Сказал, отвёл глаза. Уверена, про себя буркнул «ну и идиот» — будто сболтнул гостайну.

Я сделала вид, что не услышала. Потому что если бы услышала по-настоящему — пришлось бы признать, что внутри у меня в ответ что-то ёкнуло так, что напугало сильнее любой высоты.

Вот в этом и был весь ужас моего положения.

Я, Вероника Соболева, гроза постановочной романтики, автор язвительных колонок, лежала в казённой постели, вся в метках мужчины, которого приехалауничтожить, — и боялась ровно одного: что в понедельник его у меня отнимут.

А репортаж — тот самый, ради которого всё затевалось, материал года, — тихо тлел в заметках телефона, как бомба с длинным фитилём, про которую я с каждым днём всё убедительнее делала вид, что забыла.