Книга Никто не узнает, страница 70 – Татьяна Никандрова

Вот такая вот ирония, господа.

И раз уж мы заговорили о моих душевных болячках, то добавлю, что последней каплей терпения, которая окончательно отвернула меня от родительницы, стала ее фраза «Ты во всем виновата!». Не хочется излишне драматизировать, но тогда эти слова к чертям собачьим размозжили мою и без того искалеченную психику.

Мать обвиняла меня в приступе гнева и, наверное, руководствовалась какой-то внутренней беспомощностью, но мне от этого не легче. Тогда я нуждалась хоть в какой-то поддержке, а в итоге получила упреками по лицу. Хлестко и больно.

Ты во всем виновата.

Если честно, эта фраза до сих пор звенит у меня в ушах. И хоть врачи тысячу раз повторили, что в случившемся нет ничьей вины, мне потребовалось несколько лет и куча сеансов психотерапии, чтобы перестать видеть в себе причину смерти собственного ребенка.

Получилось ли у меня излечиться от этой травмы? Я не знаю. Правда, не знаю.

Иногда кажется, что да. А потом как накроет… Что хоть не стенку лезь.

Да, периодически еще накрывает. Даже сейчас.

Миную автоматические распашные ворота и паркую машину у входа в гараж. Внутрь заезжать нет смысла, все равно не планирую тут задерживаться.

Мать встречает меня у порога в длинном шелковом халате-кимоно до самых пят. Она ничуть не изменилась за прошедший год: все такая же осанистая, ухоженная и с надменным взглядом из-под тяжелых век.

— Проходи, — величественным движением руки она указывает мне на столовую, в которой, видимо, и состоится наш разговор.

Скидываю туфли и, глухо шлепая босыми ногами по мраморному полу, направляюсь в ванную, чтобы сполоснуть руки. И хотя я нахожусь в доме, в котором жила с одиннадцати до восемнадцати лет, внутри у меня ничего не екает. Это жилище кажется мне чужим, и возвращаться сюда совсем не тянет.

— Чай будешь? — очевидно, из вежливости предлагает мать.

— Давай, — так же из вежливости соглашаюсь я.

— Какие новости? Как на работе? — звеня чашками, интересуется она.

— По «Тропе Грешников» сериал хотят снимать, сейчас как раз условия обсуждаем, — выдавливаю я, стараясь звучать непринужденно. — У тебя как дела?

— Неплохо, — мать ставит передо мной тонкую фарфоровую чашку на блюдце и медленно опускается на стул. — Кстати, ты слышала, в среду у Спицыных серебряная свадьба? Я как раз сегодня по магазинам прошлась, платье для торжества подобрала.

— Правда? — делаю вид, что меня волнует жизнь маминых давнишних знакомых. — Двадцать пять лет в браке — это здорово.

— Да, действительно, — она делает крошечный глоток чая. — Знаешь, где в итоге наряд купила?

— Где? — на автомате подхватываю я.

— В ЦУМе, — выдает многозначительно, а затем ее холодные серые глаза с удвоенным вниманием вгрызаются в меня. — Ты же знаешь, там все мои любимые бутики.

Ба-бах. Ба-бах. Ба-бах.

Сердце перепуганной птицей рвется из груди, кровь в венах стынет, а выражение сдержанной беспечности пластилиновой маской застывает на лице. Мне требуется несколько бесконечно долгих мгновений, чтобы сопоставить факты и осознать суть произошедшего.

Я догадывалась, что мать никогда не пригласит к себе просто так. Только, чтобы в очередной раз ткнуть меня лицом в собственное дерьмо. Показать, какая я ужасная дочь, родительница, а теперь, получается, и жена.