Книга Слабо не влюбиться?, страница 94 – Татьяна Никандрова

Нет, равнодушия я точно не вынесу. Пусть будет что угодно, но только не оно.

Кажется, меня приветствуют приятели и бывшие одноклассники, но я лишь рассеянно машу им рукой. Слов не разбираю, будто оглохла. Ничего не слышу, плохо вижу, зато чертовски остро чувствую. Каждая секунда ожидания — словно тонким лезвием по нервам. По живому режет.

Галдящая толпа наконец расступается, и я ныряю в бездонную синеву когда-то до одури любимых глаз. На мгновенье, на бесконечно долгое мгновенье мир замирает, время останавливается, а мое сердце, напротив, наращивает скорость.

Наша с Соколовым встреча напоминает кадр из фильма в замедленной съемке. Он вскидывает голову и фокусируется на мне. Несмело вздергиваю уголки губ и, затаив дыхание, жду его реакции. Он улыбается в ответ. Пусть и с небольшой задержкой. Проводит рукой по бритому черепу и, потеснив плечом что-то рассказывающего ему Зацепина, направляется ко мне.

— Привет, малая, — в его голосе слышится знакомая хрипотца. — Ты все-таки пришла.

Не знаю, почему, но это его ласково-непринужденное «малая» вызывает во мне целое цунами эмоций. Накрывает с головой и утаскивает ко дну. Так глубоко, что я аж задыхаться начинаю.

Меня давно никто так не называл. Точнее меня так вообще никто, кроме Соколова, не называл. Он дал мне это прозвище еще в детском саду. И за годы нашей дружбы я так к нему привыкла, что теперь, когда окружающие обращаются ко мне исключительно по имени, чувствую необъяснимую пустоту. Будто чего-то не хватает. Чего-то родного и милого.

Малая. Вроде так просто. Это лишь слово из пяти букв. Но волнует оно меня похлеще любого многотомного романа. Наверное, потому что откликается в душе эхом счастливого прошлого. Прошлого, которое безвозвратно утеряно.

— Конечно, пришла, — выдыхаю куда-то в Тёмкину куртку, потому что он стискивает меня в объятиях. Горячих и ароматных.

Соколов обнимает меня так, будто между нами не пробегала черная кошка, будто все хорошо. И я, доверяя этому сладкому обману, посильнее жмусь к нему грудью. Обвиваю руками крепкую шею и, закрыв глаза, растворяюсь в тумане прекрасных воспоминаний, навеянных его запахом.

— Так непривычно видеть тебя лысым, — провожу пальцами по макушке друга и смеюсь. — Без кудряшек ты совсем другой.

— Страшный? — отстраняется и заглядывает мне в лицо.

— Нет, какой-то более взрослый, что ли, — внимательно вглядываюсь в его кажущиеся более резкими черты. — Более серьезный.

Артём усмехается. Наверное, с тех пор, как он лишился волос, ему не раз доводилось слышать что-то подобное. Одна Грановская, судя по ее рассказам, наделила его массой ярких эпитетов.

Но, говоря по правде, Тёме идет новый образ. У него правильной формы голова и довольно аккуратные уши. Поэтому ни на какого чебурашку он не похож. Все такой же красивый парень. Каким был, таким, по большому счету, и остался.

Поговорить подольше у нас не выходит. К Соколову подлетает до безобразия зареванная Диана и буквально виснет у него на плече. Она плачет так безутешно, словно ее парень отправляется не в армию, а на тот свет. Размазывает слезы по лицу и завывает что-то вроде «я буду ждать тебя хоть вечность». Из-за всхлипов мне трудно разобрать ее речь, так что цитата неточная. Но общий посыл примерно такой — Диана неимоверно страдает и, будь ее воля, она бы пошла за Соколовым даже на Сахалин.