Книга Слабо не влюбиться?, страница 38 – Татьяна Никандрова

— Мои глаза покинут свои орбиты, только если ты прилюдно разденешься, — хихикаю я. — Остальным меня не удивить.

— Точно? — парень подается вперед, и его лицо оказывается совсем близко.

Ох, нет. Я узнаю этот шальной взгляд. В голубых глазах пляшут оголтелые черти, а здравый смысл стремительно покидает чат.

Сейчас Соколов что-то выкинет. Зуб даю.

— Тем, я пошутила. Не надо раздеваться. Моя детская психика такого не выдержит.

— Да, ладно, Солнцева, не боись. Мой контент с пометкой шестнадцать плюс.

С этими словами он выходит из-за стола и, встав напротив меня, задирает футболку до самых ребер.

Я вперяюсь завороженным взглядом в его оголенный живот и пораженно ахаю, прикрыв рот рукой.

Не знаю, что меня больше шокирует: вид обнаженного рельефного пресса, свежая наколка, которая красуется чуть ниже пупка, или тот факт, что Тёмкино тату в точности повторяет картинку, которую я рисовала год назад в его комнате: одуванчик с разлетающимися зонтиками, которые в полете превращаются в две ладошки, держащиеся за мизинчики.

Для меня это изображение — символ нашей дружбы, ведь она началась именно с одуванчиков. Нам с Темой было, кажется, лет по пять. Он спросил, слабо ли мне открыть рот и закрыть глаза. Я, конечно же, повелась на его подначку. Разомкнула губы и тут же закашлялась, потому что засранец запихнул мне в рот белый одуванчик с созревшими семенниками.

Помнится, после этого я накинулась на Соколова с кулаками, а он ржал во весь голос. Я носилась за ним по полю, а, поймав, проделала тот же фокус: до предела набила его рот одуванчиками. Когда конфликт был исчерпан, мы с Темой помирились на мизинчиках, хором повторяя фразу «мирись, мирись, мирись и больше не дерись». Потом он повалил меня наземь, и мы вместе, хохоча и визжа от радости, катались по траве. Юные, беспечные, счастливые.

— Ты… Ты набил татуировку? — задыхаясь от удивления, спрашиваю я, хотя это в общем-то и так очевидно.

— Ну да. Нравится?

Глаза Соколова сосредоточены на моем лице. Глядят остро и цепко.

— Еще бы! — все еще нахожусь в поиске нужных слов. — Но Тем! Почему ты решил выбрать именно мой рисунок?

— Изначально это был просто тупой спор с Зацепиным на татушку. Думал, наколю какого-нибудь крутого медведя или, скажем, кинжал. Но, когда дошло до дела, я решил, что набивать нужно что-то значимое… Ну и в голову пришла твоя картинка. Ты ведь ее рисовала с мыслями обо мне, верно?

— Да… Да, — киваю я, разглядывая детали своего же творения на смуглой коже друга. — Это вроде как про нас. Про нашу дружбу…

— Я так и понял, — Соколов усмехается и хлопает себя по животу. — Решил, что принт нашей дружбы будет круто смотреться на моем пузе.

Татуировка выглядит завораживающе. Мастер, который ее делал, потрудился на славу. Линии плавные и четкие. Контрасты соблюдены. Пропорции тоже. Меня будто засасывает в незримую пучину прошлого, и я, потеряв связь с реальностью, протягиваю руку к Тёмкиному животу. Хочу пощупать оживший кусочек детства.

До его тела остается каких-то пара несчастных сантиметров, когда я, опомнившись, прихожу в себя и смущенно одергиваю ладонь. Татуировка располагается слишком близко к линии ремня, и касаться парня, пускай даже лучшего друга, в таком интимном месте — чересчур.

Однако Соколов подобных сомнений не разделяет. Заметив замешательство, он обхватывает мою руку и прижимает ее к себе: