Книга Нелюбимая для чемпиона. Осколки чувств, страница 11 – Марика Крамор

— Ты никогда не сдаешься, да?

— В хоккее за шайбу борются до последнего. Это у нас в крови, — улыбаюсь я. — Поехали!

Она пожимает плечами, на лице ее не дрогнул ни один мускул, но кажется, что Аня улыбнулась глазами.

— Ладно, — соглашается она и тут же чопорно расставляет границы — Но только без лихачеств. Надеюсь, ты хорошо водишь.

Я закатываю глаза, втайне радуясь: это победа! Какая-то тихая и очень личная.

Аня занимает место, стараясь выглядеть строгой, но я вижу, как взгляд ее скользит по бежевому салону с нескрываемым интересом. Моя машина нравится всем, я и сам чуть с ума от счастья не сошел, когда купил ее за наличку. Кстати, это вторая моя тачка с весомым бюджетом, первую я подарил отцу, как только накопил нужную сумму.

Завожу мотор.

— Хочешь, крышу откроем? — уточняю.

— Нет. Можно стекло опущу?

Я жму на кнопку, и стекло с ее стороны плавно съезжает вниз.

Мы трогаемся, теплый воздух врывается в салон, треплет ее волосы. Аня не убирает их в привычный хвост, просто закрывает глаза на секунду, позволяя порывам ветра ласкать кожу. На ее лице появляется беззаботное выражение, которого я раньше никогда не видел.

Едем не спеша, как я и обещал. Музыку не включаю: она помешает тишине, которая стала между нами комфортной. С большим удивлением для себя я ломаю молчание первым:

— Знаешь, я в три года впервые встал на коньки, — рассказываю ей зачем-то, чувствуя, как тепло воспоминаний хватает за душу. — Моему восторгу не было предела. Я до сих пор помню, как сидел за столом на деревянном неровном стуле и как беременная мама зашла домой, а коньки висели у нее на шее, звякая лезвиями. Мне кажется, это был самый счастливый день в моей жизни. Мои первые коньки. Когда я немного подрос, мама отдала меня в хоккей.

Аня никак не реагирует. Я бросаю на нее пристальный взгляд, ожидая, что она уже умирает от скуки, но девушка слушает очень внимательно, с интересом.

— Что было потом? — уточняет он нетерпеливо.

— Потом… — пальцы сами сжимают руль чуть сильнее, но мне удается вновь поймать состояние расслабленности, — потом, когда ее не стало, отец настоял и забрал меня из команды. Он сказал, что это очень тяжелый спорт с большим риском заработать серьезные травмы. И он не готов рисковать моим здоровьем. Короче говоря, запретил заниматься.

Краем глаза отмечаю, что Аня повернулась ко мне, наклонилась даже! И ловит каждое слово:

— А ты?

— А я по ночам сбегал с клюшкой на заливной каток. Замерзал, как собака, но не мог остановиться. Горел. Горел так, что казалось, в этом заключается вся моя жизнь. Отец узнал потом, конечно. Попало мне жестко.

— За то, что сбегал?

Я бросаю на нее насмешливый взгляд:

— За то, что врал.

— Как же тебя снова занесло в хоккей?

— В итоге он сдался. Видимо, понял, что я такой же упрямый, как он сам. И тогда… он вложился в меня по полной. Работал на износ, чтобы у меня были коньки, качественная защита, сборы, хороший тренер. Детство мое было самым простым, я не из богатой семьи. Всем, что у меня есть сейчас… — голос неожиданно срывается. Я редко с кем-то говорю об этом. — Я обязан силе духа моего отца. И своему упрямству.

Еще я рассказываю Ане про сестру-задиру, как Олеська вечно меня достает, но всегда прикроет перед отцом.

— Нам с ней повезло: у нас с Олесей такой батя, который не каждому ребенку достается. А мама… мне ее до сих пор не хватает, особенно перед важными играми, — признаюсь в этом легко, хотя обычно подобные темы у меня под замком. Ане почему-то не страшно рассказать, я уверен, она поймет правильно.