Книга Попробуй сбежать, страница 51 – Виктория Рогозина

Когда одежду принесли, Давид даже не зашел внутрь. Лишь приоткрыл дверь, бросил сверток на тумбочку у стены, не глядя, закрыл обратно и остался стоять, прислонившись спиной к холодной поверхности.

Рука сама нашла пачку сигарет. Щелчок зажигалки прозвучал слишком громко. Он затянулся глубоко, жадно, до боли в груди, выдохнул дым медленно, тяжело. В голове было пусто и одновременно тесно. Он стоял в коридоре, охраняя дверь, как последний рубеж, и впервые за долгое время ясно понимал: то, что произошло, он так просто не оставит. Внутри нарастала глухая ярость и в тоже странное облегчение — она жива, значит, можно действовать дальше. Сердце билось ровно и быстро, а мысли — как пламя.

Сигарета догорела до фильтра, он затушил её слишком резко, будто наказывал себя за беспомощность. Вторую не закурил. Вместо этого выпрямился, прошёлся по коридору и обратно, словно хищник в клетке. Администратор Андрей мелькнул на другом конце, остановился, но, поймав взгляд Давида, молча отступил — вопросов сейчас никто не задавал.

Дверь кабинета приоткрылась. Медик вышел, аккуратно снимая перчатки, и кивнул Давиду, жестом приглашая отойти в сторону. Голос у него был ровный, но в глазах мелькнула тень тревоги:

— Сильное переохлаждение, ушибы, ссадины, ничего критического, но ей нужен покой, тепло и время. Если верить на слово, то… не тронули, в том плане, котором ты опасаешься.

Давид слушал, не перебивая, запоминая каждое слово, словно от этого зависело больше, чем просто здоровье.

— К ней можно? — спросил он коротко.

Медик кивнул.

Давид вернулся в кабинет тихо, почти неслышно прикрыв за собой дверь. Воздух все еще пах антисептиком и чем-то металлическим, холодным, как сама реальность, в которую их обоих швырнули без предупреждения. Он остановился в нескольких шагах от Ванессы и впервые позволил себе смотреть открыто, не прячась за деловым безразличием. Она переоделась в принесённую одежду — слишком простую, не её, но чистую. Волосы темнели от влаги, отдельные пряди прилипли к вискам и шее. По коже, открытой на руках и ключицах, проступали гематомы — фиолетовые, синие, желтоватые, будто карта боли, которую невозможно было не прочитать.

Его пальцы дернулись, тело само сделало шаг вперёд, инстинктивно, почти зверино — обнять, закрыть, прижать. Он остановился усилием воли. Любое резкое движение сейчас могло стать ошибкой. Она выглядела хрупкой не потому, что была слабой, а потому что слишком долго держалась.

Тишина в кабинете стала плотной, вязкой. Она давила на виски, натягивала нервы, как струны. Давид стоял, прислонившись бедром к краю стола, взгляд не отрывался от неё. Ванесса сидела ровно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — словно внутри всё ещё бушевал холод той воды, в которую её швырнули.

— Твоё предложение… — её голос прозвучал неожиданно ровно, но он уловил паузу перед словами, как перед прыжком. — О работе водителем. Оно ещё в силе?

Он ответил сразу, без колебаний, будто этот вопрос давно уже был решён.

— Да.

Она медленно выдохнула, запрокинув голову на секунду, словно собирая рассыпавшиеся внутри осколки. Губы дрогнули, но слёзы она удержала. Это движение — короткое, сдержанное — ударило сильнее любого крика.

— Ты говорил не только о зарплате, — сказала она, не глядя на него. — Ты говорил о защите.