Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 94 – Екатерина Мордвинцева

— Я рада, что ты мне сказал, — добавила она.

— Правда? — его глаза засветились.

— Правда, — кивнула она. — Я хотела это услышать.

Он прижался губами к её ладони.

— Ты идёшь на обед? — спросил он.

— Иду, — ответила она. — Но сначала ты должен закончить письмо королю.

— Письмо подождёт, — сказал он.

— Нет, — она покачала головой. — Обязанности — прежде всего. Я подожду здесь.

Он нехотя встал. Вернулся за стол. Начал писать — быстрее, чем раньше, будто хотел поскорее закончить и вернуться к ней.

Азалия сидела в кресле, смотрела на огонь и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается.

Ты делаешь это ради свободы, — напомнила она себе. — Ради жизни. Ради того, чтобы не умереть от его руки или от проклятия.

Но свобода не пахла фиалками.

Свобода не пахла им.

Они пообедали вместе.

В малой столовой — не в большом зале, где их всегда подслушивали слуги. Николас приказал накрыть стол у камина, и они сидели вдвоём, как настоящие муж и жена, как люди, которые любят друг друга.

Он был счастлив.

Азалия видела это по его глазам — они сияли, как те звёзды под ковром. По его улыбке — редкой, почти забытой, но сегодня она появлялась снова и снова. По его рукам — они не дрожали. Впервые за долгое время.

— Ты сегодня другой, — заметила она.

— Я чувствую себя другим, — ответил он. — С тобой.

— Что ты чувствуешь?

— Надежду, — сказал он. — Впервые за много лет — надежду. На то, что проклятие можно снять. На то, что мы сможем быть вместе. На то, что ты… что ты…

Он замолчал.

— Что я? — спросила она.

— Что ты когда-нибудь полюбишь меня, — закончил он. — Не за страх, не за долг, не за проклятие. Просто — полюбишь.

Азалия опустила глаза.

Взяла вилку, наколола кусочек сыра, положила в рот. Сыр был безвкусным — как всё, что она ела в последнее время.

— Я уже почти не ненавижу тебя, — сказала она. — Это шаг вперёд.

— Для тебя — да, — кивнул он. — Для меня — целая вечность.

Они доели обед в тишине.

Не враждебной, не напряжённой — просто тишине.

Азалия думала о том, как Джон — нет, не Джон, Николас — как Николас сказал: «Я люблю тебя с первой встречи». Как она обронила перчатку, а он поднял и хранил годами. Как он смотрел на неё тогда — должно быть, так же, как сейчас: с обожанием, с надеждой, с отчаянием.

Она не помнила того дня.

Не помнила перчатки.

Не помнила его.

А он помнил всё.

Каждую деталь. Каждый вздох. Каждый миг, который она потеряла.

Внутри неё боролись два чувства.

Ликование — план работал. Он в её руках. Она управляет им, как марионеткой.

Боль — потому что он был настоящим. Его чувства — настоящими. Его боль — настоящей.

А она играла.

И это было неправильно.

Но она не могла остановиться.

Вечером они гуляли по замку — впервые после того дня, когда она попыталась сбежать.

Николас показывал ей комнаты, которые она никогда не видела. Старую детскую — маленькую, светлую, с игрушками, которые принадлежали ему и его сёстрам (одна умерла во младенчестве, вторая вышла замуж и уехала на юг). Спальню его матери — нетронутую, забальзамированную во времени, с кроватью, на которой она умерла, рожая его.

— Она была красивой, — сказал Николас, глядя на портрет. — У неё были светлые волосы и грустные глаза. Она много молилась.

— О чём?

— О снятии проклятия, — ответил он. — Не для себя — для детей.