Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 23 – Екатерина Мордвинцева

Были и другие способы.

Но они были спрятаны в другой книге.

В той, что хранилась в восточной башне.

Туда, куда Николас запретил мне ходить.

Я закрыла гримуар и улыбнулась.

— Ну что ж, милорд, — сказала я в темноту, — если вы запретили мне ходить в башню, значит, именно там я и должна побывать.

Волки выли за окном.

Они словно подбадривали меня.

Или предупреждали.

Я не знала.

Но я знала, что завтра начну своё расследование.

С проклятия.

С восточной башни.

С правды, которую Николас так отчаянно пытался скрыть.

За стеной, в своих покоях, Николас стоял у окна и смотрел на лес.

Волки выли.

Он слышал их так же ясно, как и она.

Он знал, что она слышит их. Знал, что она не поверила его лжи о ветре. Знал, что она думает, будто он врёт обо всём.

Он и врал.

Почти обо всём.

Но не о том, что не хочет её смерти.

— Азалия, — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу, — если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты жила. Если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты была счастлива. Если бы ты знала…

Он замолчал.

Потому что если бы она знала правду, она бы возненавидела его ещё сильнее.

А он не хотел её ненависти.

Он хотел её.

Всю.

С её колкостями, её насмешками, её красными платьями, её глупой поэзией, её рыжими волосами и её глазами, которые видели правду, даже когда он пытался её спрятать.

— Прости меня, — сказал он.

Не за то, что сделал.

А за то, что сделает.

Волки завыли громче.

И в этом вое слышалось что-то похожее на плач.

На четвёртый день моего заточения в замке Бейвуд я проснулась от того, что кто-то стоял у моей кровати.

Сердце ухнуло в пятки.

Я резко села, вскинув руку для защиты — глупый жест, потому что моя магия огня была слабой, а кинжал остался лежать под подушкой. Но моя рука не встретила врага.

Вместо этого я увидела Николаса.

Он стоял в трёх футах от моей кровати, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. В полумраке раннего утра его лицо казалось вырезанным из старого камня — серым, неподвижным, древним.

— Милорд, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — У нас заведено сообщать о своём присутствии стуком в дверь.

— Я стучал. Три раза.

— Я спала.

— Я заметил.

Он не извинился. Конечно, не извинился. Граф Бейвуд не извиняется перед женой за то, что напугал её до полусмерти — это было бы слишком по-человечески.

— Зачем вы здесь? — спросила я, натягивая одеяло до подбородка. Ночная сорочка была тонкой, почти прозрачной, и я чувствовала себя уязвимой под его неподвижным взглядом.

— Нужно поговорить, — сказал он.

— Сейчас? Солнце ещё не встало.

— В Бейвуде солнце встаёт поздно. А правила нужно обсуждать до того, как начнётся день.

Правила.

Я внутренне подобралась, как кошка, которая почуяла опасность.

— Какие правила?

Николас сделал шаг в сторону, и я увидела, что он не один. За его спиной стоял слуга — тот самый бледный парень в синей ливрее, который приносил мне ужин. В руках он держал поднос с завтраком, но почему-то не ставил его на стол, а ждал какого-то знака.

— Оставь, — сказал Николас, не оборачиваясь.

Слуга поклонился, поставил поднос на комод и вышел, бесшумно притворив дверь.

Мы остались вдвоём.

— Я слушаю, — сказала я, садясь прямее и стараясь придать лицу выражение спокойного достоинства.